Олег Яковлев – Ольговичи (страница 7)

– Какую жёнку?

– Ну, жену боярина Мирона. Ту, что гостила у сестрицы твоей.

Василий усмехнулся:

– Чего ты вдруг о ней?

– Да так. Красна она вельми.

– Енто верно. Токмо скажу тако – не по зубам сия жёнка ни тебе, ни мне.

– Оно понятно. Замужняя коли…

– Да не в том дело. – Воевода снова усмехнулся и качнул головой. – Высокого полёта сия птица. Полюбовница она двоих князей. Сперва – Ростислава, старшего сына Давидова, после – Всеволода Ольговича, того самого, коего мы по пути повстречали.

– Дак она, выходит, яко баба непотребная! – с презрением заметил Ивор.

– Не суди сию жёнку, отроче, строго! – одёрнул юнца Василий Бор. – Выдали её супротив воли за старика седого. Был, бают, жених у ей, да погиб в сече с половцами. В монастырь Святолюба идти хотела, как прознала о смерти его, отговорили, выдали за вдовца богатого. Ну а княжич Ростислав тут как тут. Бают, встречались тайком долгое время. Князь Давид прознал, послал непутёвого сына наместником во Вщиж, оженил на княжне одной там. То ли польской, то ли полоцкой, точно не ведаю. Ну, заскучала девка в боярском терему, тут старший Ольгович и подвернулся. Как уж сошлись, не ведаю, но, ходят слухи, дочь у боярыни Святолюбы от одного из князей сих. Супруг бо ейный немощен да стар вельми.

– Всё одно, не понять мне сего, – возразил воеводе Ивор. – Уж лучше, верно, в монастырь идти. Честнее.

– Повторю сызнова: не тебе её судить! – резко оборвал отрока Василий Бор. – Молод вельми! Впрочем… – Он сердито махнул рукой. – Не бабы мы базарные, неча ближним своим косточки перемывать!

Он подошёл к окну, выглянул во двор. Чадили факелы, глухо лаяла собака, далеко на западе заходило солнце. Проваливались во тьму очертания боярских теремов.

– Много тайн, отроче, в княжьих и боярских хоромах, за заборами высокими, за окошками слюдяными. И далеко не обо всём мы с тобою ведаем. Да, верно, и не должны ведать. Тако жизнь устроена.

Ивор, со вниманием слушая Василия, согласно кивал.

Глава 8

Благочинная тишина царила в дворцовых палатах. С утра оба князя, Давид и Олег Святославичи, собрали в горнице своих сыновей и ближних бояр. Не было только Ростислава, старшего Давидовича, коего отец давно уже отправил на княжение во Вщиж.

Князь Олег в последние лета сильно сдал. Исхудавший, страдающий приступами тяжёлого кашля, он почти не покидал своего черниговского дома. Но, как и в молодые годы, в очах его полыхал огонь гордыни. Нет, не смирилась смятенная душа князя с потерями прежних лет. Хоть и не было уже сил, хоть и побеждён был в сечах более сильными и удачливыми противниками, хоть и не смог достичь вожделенного киевского стола, но упрямо отказывался он от походов в Половецкие степи, не хотел рвать, рушить прежние союзы со степными ордами. Терял «Гореславич» силы и со слабой надеждой всматривался в сыновей. Может, они вернут роду его былую славу.

Давид Святославич – тот был прост и послушен. И Святополку покойному легко подчинялся, и Мономаху, да и младшему брату Олегу старался не перечить. Правда, на половцев ходил вместе со всеми, но тут уже Олег ничего сделать не мог – воля набольших черниговских мужей, бояр висела над владетелями, и одолеть сию волю тяжкую они, князья, не могли. Вот и сейчас кучкой сидят бояре на скамьях возле княжеских стольцов[80] и коли с чем будут не согласны, тотчас зашумят и заставят… да, заставят князей принимать их волю, их желания.

Олег это понимал, но порой до бешенства доводило его это собственное безвластие, собственная ничтожность.

Глухо кашлянув, он прохрипел, окидывая собравшихся упрямым взором обведённых красноватыми веками серых глаз:

– Чую, други, скоро настанет мой час. Вот и собрал вас, бояре черниговские, мужи набольшие и нарочитые. Четверо сынов у меня. И каждому из них даю я волость. Вы же поклянитесь, что волю мою впредь уважать будете и не оставите сынов моих без совета мудрого и помощи.

Застыли на лавках в ожидании сыновья Олега. Всеволод-Кирилл мрачно косил по сторонам, Игорь низил очи, Глеб выглядел равнодушным – видно, понимал, что многого сегодня не получит. Рядом с ними расположилась молодая жена Олега, половчанка, с девятилетним сыном Святославом. Старшие Ольговичи почти не обращали на неё внимания. Напротив них разместилась супруга Давида Святославича, княгиня Федосья, смуглолицая, моложавая, с двумя малолетними отпрысками – Владимиром и Изяславом. Со старшим из них, Владимиром, Всеволод-Кирилл, несмотря на разницу в летах, водил дружбу. Вместе княжьи сыновья выезжали на ловы в черниговские пущи, вместе выхаживали коней, причём Владимир всему учился у двоюродника. И надо сказать, Олег был немало рад этой тесной дружбе.

«Яко и мы с Давидкою. Николи не воевали, всегда соузились, а коли в чём согласия не имели, дак то по мелочам», – думал с удовлетворением северский князь.

Оборвав воцарившееся молчание, он положил на стол перед собой харатейный[81] свиток с серебряной печатью и торжественно промолвил:

– Сыну моему Всеволоду даю Новгород-Северский вместе с Рыльском и градами в Посемье. Старший он меж вами, сыны, потому слушайте его. Как помру я, будет он вам заместо отца. Второму сыну, Игорю, даю Трубчевск, Глебу – Стародуб. Молодшему сыну, Святославу, с матерью, княгиней моей, выделяю Курск. И да будет тако.

Ничего нового, по сути, в словах князя Олега не было. Просто постарался он, чувствуя скорое окончание земного пути, составить завещание, закрепив уже ранее определённые в уделы города харатейной грамотой со своей печатью.

После княжеский дьяк, разворачивая свиток, перечислял сёла и деревни, которые Олег передавал во владение своей княгине. И здесь ничего нового Всеволод-Кирилл не услыхал. Глянул на явно довольную мачеху, тотчас перевёл взор на тётку Федосью, чуть заметно кивнул головой юному Владимиру.

Вроде все остались довольны. Все, кроме Глеба, которого маленький Стародуб не особенно устраивал. Но возражать отцу он не стал. Решил позже перетолковать со Всеволодом-Кириллом. Воистину, отец не вечен, а после его кончины много что пересмотреть можно. И святой крест в сем деле мало что значит.

Епископ Феоктист принял крестное целование от княжичей и бояр, после чего Олег и Давид окончили совет.

Как только остались старшие князья в палате одни, Олег тихо, вполголоса сказал Давиду:

– Ты, брате, еже что, не позволяй, чтоб сынов моих кто обидел. Или чтоб они друг дружку тузить начали.

– Надеюсь, брате, не будет сего. И Святослава с матерью, полагаю, не обидят, – елейным голосом ответил ему князь Давид.

– Вроде Всеволод-Кирилл – парень неглупый. Но… кто ведает. Сам разумеешь, много вокруг сынов моих боярчат, отроков. Мало ли что. Сыщется ворон чёрный, накаркает беду, влезет в душу, нашепчет коварное. Иной раз ворона от орла и не отличишь.

Старый князь тяжело вздохнул.

Давид ушёл, а он долго ещё сидел посреди палаты, сомневался, тревожился, но и успокаивал себя мыслью: жили они со братьями без малого мирно два десятка лет, такожде станут и дети их жить. Это так, но хотелось… хотелось большего. Чтоб достигли сыны того, чего не возмог достичь он, Олег Святославич, немалое время пребывавший в шкуре изгоя. Вспоминал годы ссылки своей на острове Родос, отчаяние, которое охватывало его, потом чувство безнадёжности, тупого унылого безразличия, овладевшее им всецело, а после вдруг – новые надежды, приветливость императора Алексея Комнина, юная красавица жена, ромейская патрицианка Феофания Музалон, триумфальное возвращение в Тмутаракань на щите, несомом верными дружинниками, власть.

Была война за Чернигов, победы и поражения, надежда и беспомощность, снем в Любече, хитрости Мономаха, по сути, лишившие его великого стола киевского. Мономаха Олег и ненавидел, но и уважал. Понимал, что только упорство и решительность двухродного брата помогли установить на Русской земле покой и порядок, когда каждый из князей стал держать «вотчину свою». Собственно, держать сей порядок завещал он сегодня и своим сыновьям.

Сыновья… Покойная Феофания так любила своих чад – и Всеволода, и Игоря, и Глеба. А он… не успел оглянуться, как выросли сыны. Старший, Всеволод-Кирилл, вроде послушен, внимателен, тих… Но, как и мать его, молчалив, прежде чем что сказать, подумает. Рассудителен, иногда излишне.

А может, так и надо. Да, верно, тако.

Честно говоря, на Всеволода-Кирилла и возлагал сейчас Олег главные надежды.

Как-то постепенно угасла в исстрадавшейся душе князя Олега тревога. Почему-то стало ему спокойно, по крайней мере за этого сына.

Медленно встал старый князь со стольца и, сильно сгорбившись, зашагал, опираясь на посох, к двери.

Мерцали в палате свечи, отбрасывая тени на сухощавое, изборождённое морщинами лицо.

Глава 9

В Киеве Ивор задержался только на пару дней. За долгое время пребывания в Залесье сильно соскучившись по родным, отрок отпросился у воеводы и, оседлав скакуна, стрелой помчался в загородное село, где обретались его отец и мать. Путь был недолог и хорошо известен Ивору. Почитай, едва ли не каждую тропинку, каждое дерево в окрестном лесу знал он с раннего детства. В скором времени он уже привязывал к коновязи скакуна, ударял кулаком в высоченные ворота и слышал с радостным стуком в сердце громкий голос матери, боярыни Ольги, лай собак и торопливые шаги.