Олег Яковлев – Ольговичи (страница 3)
Ивор вместе с Василием Бором вбежали в одну из изб, самую высокую, в два жила[43]. Заскрипела сорванная с петель дверь. По горнице, заглядывая в каждый угол, со злобным видом мотался, сжимая в руке кривую торчинскую[44] саблю, князь Глеб.
– Никого! – сплюнул он от досады. – И поживиться нечем!
Ивор спустился вниз по крутым скользким ступеням в подвал. Здесь царила темнота, свет дня проникал сюда через маленькое оконце, пробитое под самым потолком.
Молодая девушка в посконной свитке прижималась к бревенчатой стене. Золотистая тугая коса спускалась на округлую грудь. Ивор, изумлённый внезапностью встречи, застыл возле лестницы. Какое-то время они смотрели друг на друга, затем юноша нарушил-таки молчание и спросил:
– Кто ты? Почто тут хоронишься?
– Я… меня в полон увели… Давно, ещё летом. Полы мою, стираю.
Тонкий нежный голосок очаровал молодца. Он ответил не сразу, невольно любуясь красотой девушки:
– Отныне свободна ты. Порубали мы татей.
Девушка молча кивнула в ответ. Уста её слегка шевельнулись в улыбке. Улыбка, правда, была какая-то странная, лукавая, но зачарованный Ивор этого не замечал.
Ухватив девушку за руку, потащил он её вверх по лестнице. Сзади него что-то лязгнуло и со стуком упало вниз.
– Что там? Ещё кто есть? – вопросил отрок, круто обернувшись.
– Да нет. Под ногу попало что-то, – ответила ему девица. – То ли ложку, то ли нож обронил кто. Темно, не разобрать.
Они выбрались в сени.
– Как тебя звать? – Ивор всё смотрел с восхищением на девушку.
Не обратил он внимания, что руки у молодицы холёные, нежные, совсем не такие, как бывают у поломоек и портомоек.
–Людомира. Из вятичей[45] я.
Едва успела девушка ответить, как подскочил к ним озлоблённый Глеб.
– Что, отрок, добычу у князя отнять порешил?! – выпалил он, хватаясь за саблю.
Ивор заслонил собой девушку.
– Сия дева – полонянка. Тати её захватили. Не трожь её, княже!
– Что ты врёшь?! – возмутился Глеб.
Невесть чем кончилась бы их перепалка, но в избу внезапно вошли Всеволод-Кирилл с Судилой, а с верхнего жила спустился, неся в руках серебрящуюся кольчугу, Василий Бор.
– Что тут творится? – В тёмных глазах старшего Ольговича играла всё та же хитроватая усмешка.
– Вот, княже, девица сия. Полонянка, из вятичей, – ответил ему Ивор.
– Девка моя! – взревел в ярости Глеб. – Сей ворог у князя добычу отобрал! Я первый сию избу занял. Всё здесь топерича – моё!
– Это почему ж твоё? – презрительно прищурился Всеволод-Кирилл. – Или ты девку сию нашёл первым?
– Я её отыскал, княже. В погребе хоронилась, – молвил уверенно Ивор.
–Ну, тогда, стало быть, твоя она, отроче. Зря ты, брат, саблей тут размахиваешь.– Всеволод-Кирилл решительно ухватил Глеба за запястье, отвёл его в сторону и уже тише, ему одному, добавил: – Умней быть надобно. Не время, не час прю[46] затевать с Мономаховыми людьми.
Глеб, высвободив десницу, нехотя вложил саблю в ножны.
– Спаси тебя Боже, отроче, – чуть слышно шепнула Ивору Людомира. – Защитил, спас меня от зверя сего лютого. Он бы сильничать меня стал.
Длань девичья легла на кольчужный рукав отрока.
Тем часом Василий Бор пристально рассматривал найденную на верхнем жиле кольчугу.
«Чегой-то мала она. Не токмо мне. Разве какому малорослому да худому ратнику впору будет. Али бабе. Да, таковую не наденешь. Продать придётся на торгу», – думал воевода.
…Догорали на белом снегу остатки жилых строений и тына. Спешно погрузив трофеи и возвращённое добро, дружина северская вместе с людьми Василия Бора через лес двинулась на заход[47].
На коне впереди Ивора, прижавшись хрупким телом к его груди, ехала юная Людомира. Руками в вязаных багряных рукавичках с цветастыми узорами держалась она за кафтан молодца, тело девушки облегал короткий старенький шушун, голову покрывал тёмный плат из грубой шерсти.
К вечеру ратные люди благополучно добрались до берега Десны, где ждали Василия Бора и его людей обильный ужин и отдых.
Глава 3
В походной печи горел огонь. Трое братьев Ольговичей, расположившись на кошмах вдоль стен просторного возка, вели неторопливую беседу. Сложены в обоз кольчуги и мечи, грубые вотолы заменили кафтаны тонкого сукна.
– Наказ отцовый мы, братья, исполнили, – говорил Всеволод-Кирилл. – Воротили добро булгарское. Одно только уразумел я: всех татей не переловить в лесной чащобе. Особо тех, кто с дерев по нам стрелял. Попробуй сыщи их наверху, посреди хвои. Слыхал я, иной раз дома прямо в дуплах огромных вековых дубов строят. Да и ежели словишь этих татей, тотчас другие на их места явятся.
Он тяжко вздохнул, отпив из серебряной чары глоток душистого медового кваса.
– Что ж мы, выходит, всю жизнь будем за голью сей гоняться?! – с презрением прохрипел Глеб.
– Нет, брат. По-иному содеять надобно. Дороги строить будем прямоезжие, шляхи широкие до Суздаля, до Мурома, до булгар. Ну и охрану обозов, разумеется, наряжать. Вон как у Мономаховой дружины налажено.
–Что ты всё о Мономахе! Ворог он наш, отец вон сколько супротив его ратоборствовал!– зло отрезал Игорь.– И Киев занял он не по праву лествичному[48]. Дядька Давид да отец наш первыми опосля Святополка в очереди были!
– Оно так, только отец наш стар уже, нет у него сил с Мономахом и его сынами сладить. И вообще, братья, пути прямые, такие, чтоб меч в руци да вперёд, в таких хитрых делах не годятся. Это тебе не дорогу строить прямоезжую. Пути к власти земной – они извилисты.
Всеволод-Кирилл снова вздохнул.
Игорь, прикусив вислый ус, согласно кивнул, но затем резко вскинул взор на старшего брата и спросил:
– И что, думаешь, Кир, нам топерича деять? Как быть?
– Покуда под рукой Мономаховой ходить придётся, показывать, что заедин мы с ним. На поганых пойдём, ежели позовут, на враждебных Мономаху и его сынам князей. Дороги вот строить будем вместе, с татями воевать. А там и видно будет.
– У Мономаха сыны повсюду рассажены. Переяславль, Смоленск, Суздаль, Туровская земля. А у нас – одна Северянщина, – недовольно протянул Игорь. – Нас трое, да ещё Святослав, брат наш меньшой. Где мы вчетвером на таком клочке земли поместимся…
– Это покуда, повторю тебе. Хочешь большего – умей терпеть, Игорёха. Будет и на нашей стороне сила. Мы, князья Святославова корня, ещё себя покажем, поверь мне.
– Ещё скажи: молись пуще! – недовольно процедил Глеб.
–И это тоже. И людей церковных николи[49] не забывайте, братья. Кому серебра отсыпь, кому помоги храм обновить. Вон как отец наш выстроил в Вышгороде новую церковь. Нынче по весне собираются старшие князья перенести туда останки святых великомучеников Бориса и Глеба. С малого начинать надо. От малого же до великого путь хоть и извилист, да, может статься, не столь и долог.
– А что ты, Кир, великим считаешь? – спросил вдруг Игорь.
– Ну, для князя, такого, как мы с тобою, стол получить добрый, большой, богатый. Чтоб уважали тебя все соседи. И чтоб другие, малые владетели, под рукой твоей ходили. Чтоб боялись и в ноги кланялись. Иметь власть, такую, как у Мономаха сейчас.
– Говоришь ты хорошо, Кир. А как такого достичь? – Игорь уныло передёрнул плечами.
– Шаг за шагом надобно идти. Пусть медленно, постепенно.
– Тако и жизни не хватит, – продолжал сомневаться Игорь.
– То как знать. Неведомо, брат, грядущее. Но веровать в силы свои и в помощь Божью – надо. Иначе, воистину, ничего не добьёшься.
– И каков же он, шаг следующий? – Глеб презрительно усмехнулся. – Доколе нам Мономаху, сынам его и ратным людям угождать?!
–Ничто в призрачном нашем мире не вечно,– глухо отозвался Всеволод-Кирилл.– А о шагах в следующий раз с отцом вместе побаим. Давайте, братья, спать. Заутре путь нас сожидает долгий. Сперва – Дебрянск[50], затем – Новгород-Северский наш.
…Братья уже давно спали, а Всеволод-Кирилл, забросив руки за голову, всё смотрел в непроглядную ночную тьму.
Ведь Игорь в чём-то прав. Вот стукнул уже тридцать один год, а кто он таков, первенец князя Олега? Отца звали на Руси презрительно «Гореславич», памятуя, как наводил он поганых на землю Русскую. И это противное прозвище теперь и на них, сынах Ольговых, висит, как будто уже изначально они преступники какие.
В тридцать лет свои был уже единожды Всеволод-Кирилл женат. Супруга, двухродная племянница, дочь Николы Святоши, два лета назад ушла от него, постриглась в монахини. Детей от неё молодой князь не имел. Теперь стал задумываться он о новом браке, да всё никак не мог решить, как поступить. Игорь – тот женат давно на половчанке, дочери хана Аепы Гиргеневича, хотя деток от неё тоже не имеет. Зато у Глеба уже двое малых ребят, от греха с одной боярыней родились, растут в Стародубе.
У него, Всеволода-Кирилла, тоже есть полюбовница, боярыня замужняя, краса писаная. Но не отбирать же ему её у мужа и жениться! То – позор будет.
В последнее время, после роспуста[51], перестал молодой князь боярыню ту навещать. Возникла в голове у него одна мысль, но никого из братьев он в свои намерения до поры до времени посвящать не хотел.