Олег Яковлев – Мстислав, сын Мономаха (страница 68)

– Ох, Ярославец! – с тяжким вздохом покачал головой Святополк. – Да куда же без этого-то?! Все тяготы, нудные и надоедливые, яко мухи, – крест наш. Голгофа наша – рати, полюдья, суды, переговоры разные. Ужели не разумеешь?

Ярославец жестом руки велел Рогнеде и челядинцам удалиться и, оставшись наедине со Святополком, стал упрекать его.

– Что я, скоморох какой?! Почто девчонку сию малую в жёны мне подсунул?! – вскричал он, стукнув кулаком по столу. – Отродье Мономахово! Нынче нощью хотел было её взять, так не далась, стерва! Чуть весь дом не переполошила. Тоже мне, царица Савская выискалась! А одевается-то, одевается как, глянь токмо. Башмачки ей не иные подай, а из сафьяна синего со смарагдами на каждом. Платьев одних, шуб – целые возы. И лицом не больно-то красна, и ума не то чтоб великого.

– Вот что, Ярослав! – распалясь, гневно перебил сына великий князь. – Глупости довольно тут болтать! Коли порешил я женить тебя, дурня, то, стало быть, такова воля моя! Головой помысли! Вот помру я, в Киеве али Святославичи, али Мономах сядут. Коли Мономах – тебе же лучше, соуз с ним имей, он супротив тебя выступать не станет, ибо повязал я его с тобою браком. А Святославичи – те не пойдут на Волынь, ибо того же Мономаха испугаются. Он, помыслят, за внуку свою завсегда заступится. А что ты тут мне молол, того чтоб я более от тебя не слыхивал. И Рогнеду берёг чтоб, яко зеницу ока. Коль недовольна она чем будет, коль жаловаться станет, коль любви, почёта, уваженья ей не выкажешь, тогда не гляди, что стар аз и немощен. Плетью отстегаю тебя, дубину, дабы разума понабрался малость! А то – ишь ведь как! А ежели силою ко блуду совращать её умыслишь, то и вовсе грех! Девчонка она совсем, обожди. Слава Христу, рабынь да наложниц в Киеве хватает, будет тебе с кем плоть утешить. Токмо гляди у меня! – Он погрозил Ярославцу перстом. – Чтоб никто не прознал о грехах твоих. Мономах узнает – башку с тебя сыму! Ну, уразумел?!

– Так, отец. А всё ж… Не люба она мне.

– Я вот тебе покажу, не люба, чудское отродье! – взревел Святополк. – Тут устраиваешь брак выгодный, голову ломаешь, хочешь, как лучше, а ты! Негодник! Дурья башка! Мыслишь, со старухою-чешкою я без малого два десятка лет прожил – люба она мне была?! Да какая уж там любовь, прости господи! Поначалу ведь ни она по-русски, ни я на её языке толком не разумели. На латыни кое-как друг с дружкою разговаривали. И ничего! Зато дядя её, король чешский Вратислав, и сыны его всегда мою сторону держали! А потом сколько лет половчанку, дочь Тогорты, терпел я! Сам помнишь! Бояре стольнокиевские навязали её мне на шею!

Ярославец, понурив голову, молчал.

Святополк, мало-помалу успокоившись, любовно потрепал сына по жёстким тёмным волосам.

– Ох, горе ты моё! – с лаской в голосе сказал он.

…После он послал за Рогнедой, и все они втроём прошествовали на трапезу на гульбище.

Во время обеда великий князь почти ничего не ел и не пил. Щуря слезливые старческие глаза, которые уже совсем плохо видели, он взирал то на сына, то на юную сноху, то на украшенные затейливой резьбой каменные колонны. Тихий ветерок слегка шевелил его седую узкую бороду. Веяло прохладой, покоем – жить бы да радоваться, но сердце стучало тревожно: «Что дальше? Как будет?»

Постепенно за столом завязалась негромкая беседа.

– Вот, дети мои, гляньте окрест. Узрите красу земную: сады, рощи, церкви, реки быстрые. Всё се к нам от дедов перешло, – говорил великий князь. – А от меня, грешного, даст Бог, к вам перейдёт. Вот помру как…

– Почто ты, отец, всё себя хоронить собираешься? – удивлённо пожимая плечами, перебил его Ярославец.

– Потому как чую – смерть рядом ходит, детки. Вот и наказываю тебе, Ярослав: Волынь крепко держи! Разумеешь?

– А может, зря вы се, – тоненьким голоском прощебетала Рогнеда. – Оно ведь как бывает… Вот чует человек, а потом… после… проходит се.

Она смутилась и, зардевшись, стыдливо опустила глаза с длинными бархатистыми ресницами.

– Нет, дочка, уж поверь мне, старику. Коли чую, то так тому и быть. Вы же во Владимир поскорей отъезжайте. Довольно тут у меня гостить. Время лихое, люд киевский бурлит на Подоле. В колокола звонят, вече скликают. Всё мало им. Токмо как будто поутихнут – снова за старое.

Закончив трапезу, Святополк поднялся с лавки, но вдруг ощутил резкую боль в груди и, застонав, бессильно опустился на скамью возле стены. Тотчас подоспевшие челядинцы, подхватив великого князя под руки, осторожно повели его по лестнице в верхние покои.

– Ну вот, опять жженье огненное! – с обречённым вздохом, глядя на испуганную Рогнеду, вымолвил Святополк. По устам его скользнула вымученная улыбка.

Вскочивший с лавки Ярославец проводил отца пристальным взглядом и, сокрушённо покачав головой, сказал жене:

– А и впрямь помрёт.

…Спустя несколько дней Ярославец и Рогнеда покинули Вышгород. Святополк, уже немного оправившийся, был на людях весел, шутил, но на сердце у него лежал камень.

«В последний раз виделись», – думал он, смотря из окна терема на сына, который медленно ехал верхом на соловом угорском иноходце – отцовом подарке – по петляющей по склону холма дороге. Вскоре он скрылся из виду, а Святополк всё стоял у окна, горестно вздыхал и вытирал рукавом кафтана текущие ручьём из глаз слёзы.

…Год 1113 по всем приметам мыслился для Руси благодатным, но вдруг средь зимы – а видели это многие – солнце стало на небе, будто серп месяца, рогами книзу. И тотчас поползли по Киеву и окрестным сёлам слухи, что произойдёт некое важное событие.

«Смерть моя грядёт», – окончательно уверовал Святополк.

Все дни проводил он в молитвах и почти не покидал Вышгорода.

…Зима минула, сошли с полей снега, стали появляться на деревьях почки, отгремел весёлый праздник Пасхи, жизнью веяло в воздухе, но великий князь теперь знал точно: до лета ему не дотянуть.

Поздним вечером 16 апреля, когда, неся в руке свечу, спускался он с лестницы во двор, вдруг схватила, сжала сердце жгучая боль. Выронив свечу, Святополк вскрикнул, успел подумать ещё: «Вот и свершилось» – и, хватая ртом будто ускользающий от него воздух, рухнул ничком на мраморные ступени.

Когда на шум сбежалась челядь, великий князь был уже мёртв.

По обычаю, тело его вынесли наутро через крышу терема во двор и повезли на возке, запряжённом волами, в Киев, дабы схоронить в Михайловском Златоверхом соборе.

Глава 73

Боярин Туряк спасался. В грубой свите, натянутой наспех – первое, что попалось под руку, – на тощей взмыленной кобылёнке вида такого, будто готова она вот-вот пасть, мчал он, не разбирая дороги, прочь из Киева. Безудержный страх гнал его через поле, дубовую рощу, болотистый луг, заставлял преодолевать вброд быструю речку, пробираться сквозь лесную чащу, бурелом. Комья грязи летели на одежду, обжигали холодом разгорячённое лицо, – Туряк не обращал на это внимания, как не замечал, что наступают сумерки, месяц слегка серебрит верхушки высоких сосен, а дорога, по которой он бешено мчится, давно превратилась в узенькую тропку, то и дело теряющуюся в лесных дебрях.

Всё теперь у Туряка осталось в прошлом: честолюбивые надежды, трепетные мечтания о тихом счастье на старости лет. Ничего, кроме страха за собственную жизнь, кроме тяжких мыслей о неминуемой жестокой расплате за свершённые грехи, о каре Божьей, не было у него в душе и не двигало им в долгие часы неистовой скачки. Он словно бы уходил, убегал от самого себя, от своих переживаний, волнений, забот. Но разве можно от себя убежать?

Да и могло ли случиться иначе? Теперь он в глубине души понимал: произошло то, что и должно было произойти рано или поздно.

Беды на голову Туряка стали сыпаться уже давно, вскоре после того тяжкого ранения. Поначалу внезапно умерла жена, Евдокия, и лишился боярин столь нужной ему великокняжеской поддержки: как-никак был Святополку доселе зятем, совет с ним держал князь во многих делах. Выше прочих бояр взлетел Туряк, да вот недолго в небесах кружить довелось. После смерти Евдокии Святополк словно бы и не замечал боярина, будто забыл вовсе о его существовании. Снова в великую силу вошёл Путята, вместе с ним да с ростовщиками-жидами кабалил Святополк свободных людинов. Туряку же пришлось довольствоваться малым – опять сидел он посадником в окружённом болотами опостылевшем с годами Турове. Так бы, может, и сидеть ему горемыкою вдали от стольного, завидуя удачливому Путяте, да «вспомнил» вдруг о нём Святополк. Вызвал к себе в Киев и поручил самое что ни на есть грязное дело – повелел «выбивать» у людинов деньги, взятые в долг. Отроков дал под начало, и вместе с ними пошёл Туряк по дворам киевлян творить скорые суды. Исполнял княжье повеленье рьяно, как всегда; приказывал пороть, пытать калёным железом. Теперь с ужасом вспоминал искажённые болью и страданием лица людинов, их крики и сквозь зубы, со злобой лютой сказанное:

– Придёт час, поквитаемся, кровопивец!

Разве могли те людины ведать, как проводил он, Туряк, ночи в страстных молитвах, как свято блюл он все посты, как щедро раздавал в монастыри милостыню? Да если б даже и ведали, разве стали бы к нему относиться по-иному? Конечно же нет.

Злоба людская на бояр и ростовщиков накапливалась, укреплялась, росла среди горожан, и вот будто плотину прорвало!