Олег Яковлев – Мстислав, сын Мономаха (страница 70)

…Туряк так и не понял, почему вдруг, когда наутро явился он снова на княж двор, гридни отобрали у него вчера только выданные гривны и грубо вытолкали с крыльца. Весь в пыли, грязный, стеная от досады и отчаяния, чуть не плача, поплёлся он, как побитая собака, прочь от княжеского терема. Дотащился до собора Успения, рухнул на колени перед образом Спасителя, обливаясь слезами, зашептал:

– Прости, Господи! Господи, за что?! Ведь и без того наказан!

Когда Туряк понемногу успокоился, вернулась к нему ясность мысли. И подумалось: всё, прежних высот ему не видать. Навсегда осталось на нём страшное мрачное пятно, да и не одно. Вспомнился добрый старый боярин-сосед, которого он собственной рукой зарубил, наехав из засады; вспомнилось изуродованное лицо ослеплённого Василька; наконец, вспомнилась Мария – ангелоподобная дева, чьё земное счастье он так безжалостно разрушил.

И понял тогда Туряк: впереди у него только одна дорога. Всю прежнюю жизнь хотел он возвыситься, жаждал вкусить счастья, сделав несчастными других, без разбору оттесняя и уничтожая тех, кто стоял у него на пути.

«Яко зверь дикий жил!» – в ужасе подумал он.

…Примерно через месяц в городе Чернигове, в монастыре на Болдиных горах, появился неизвестный, который назвался уроженцем Волыни. Он даровал монастырской братии калиту со сребром и принял постриг.

Инок Тихон – таково было монашеское имя новичка – сразу же выделился среди братии богочестием, мог чуть ли не сутками отбивать поклоны и страстно молиться, каждый год в Великий пост уходил в затвор, а в своей узенькой келье при свете лучины вёл какие-то записи.

Игумен единожды пришёл проверить и узрел, что Тихон пишет летопись, наподобие Нестора. Почти после каждой погодной записи делал он короткую приписку: «И аз, грешный, при сем был».

«Верно, из бояр каких», – подумал игумен и с той поры проникся к Тихону особым уважением.

Много лет спустя, когда, будучи уже глубоким стариком, затворник-инок тихо преставился, в келье его нашли целый ларь с письменами. Правда, прочесть их так никто и не сумел. Через несколько дней в монастыре случился пожар, и деревянный ларь со всем содержимым сгорел дотла. С годами затерялась среди множества других и скромная могилка Тихона, забылось и его странное затворничество, и он сам. Разве какой старый монах, вороша в памяти былое, рассказывал иной раз молодым послушникам, что жил некогда такой инок у них в монастыре, и приводил его имя всегда как пример боголюбия и подвижничества.

Глава 75

Одетый в домотканое крестьянское платно молодой киевский отрок галопом влетел в Княжеские ворота Переяславля в тот ранний час, когда утренняя заря ласково обливала розоватым, приятным для очей светом купола высоких соборов. Город замер, умиротворённый тишиной и прелестью ясного апрельского утра, но вот покой исчез, едва только отрок на усталом своём коне, с гривы которого падали на дорогу хлопья пены, миновал церковь Успения. Пономарь, тучный высокий человек средних лет, начал звонить в било, созывая народ к заутрене. Он с удивлением посмотрел вослед отроку – такое раннее время, а этот уже и коня успел загнать.

Всадник спешился у княжьего дворца и, тяжело дыша и вытирая шапкой мокрое от пота чело, потребовал у стражи провести его ко князю.

– Вести важные имею, из Киев-града.

Встревоженный Владимир встретил отрока в сенях.

– Княже! – начал гонец. – Бояре меня послали. Велено передать: беда случилась. Великий князь Святополк помер в Вышгороде. В нощь шестнадцатого числа.

Владимир, ошеломлённый неожиданным известием, застыл как вкопанный.

Тем временем отрок продолжал:

– Вече собрали мужи киевские и велели сказать тебе: «Ступай, князь, на стол отцовский и дедовский».

«…Господи! – До Владимира наконец дошло сказанное гонцом. – Ужель правда?! Зовут, сами зовут в Киев! А Святополк? Столь нежданно… Хоть и болел, дак ведь все, случается, болеют».

– Отчего ж преставился великий князь? – преодолевая охвативший душу прилив волнения, спросил он.

– Сказывают, болел, а нощью схватился вдруг за сердце, упал прямь на лестнице и помер, – отчеканил бодрым голосом гонец, но тут же, испугавшись собственной дерзости, опустил очи долу и набожно перекрестился. Владимир сотворил то же.

– Что ж, ступай, отроче, в гридницу. Отдохни. А после скачи обратно. Скажи боярам киевским: скорблю о брате своём. На вот, держи сребреник.

Князь сунул в руку гонцу большую монету.

– Бояре наказывали, – со смущением молвил, принимая сребреник, отрок, – дабы ты ответ дал, пойдёшь ли в Киев.

– Ишь, настырные! – качнул головой Владимир. – Видать, воистину лихо в стольном граде. Подумать должон я, подумать. В одночасье такие дела не делаются.

Он повернулся на каблуках, собираясь уйти в горницу, но вдруг остановился, взглянул снова на отрока и спросил:

– Как звать тебя?

– Иванко я, Войтишич.

Князь молча кивнул.

…Немного даже жутковато было в огромной пустой горнице. Владимир медленно прошёл вдоль лавок, расставленных в ряд вдоль стены, сел в высокое кресло напротив узкого слюдяного окна, положил руки на подлокотники, запрокинул голову и устремил взор ввысь.

Всё никак не мог он сосредоточиться, мысли путались, одна словно бы наскакивала на другую, а сердце стучало беспокойно, тревожно.

«Святополк умер. Я ведь ему почти ровесник. Всего на три лета младше. Значит, скоро и мой черёд. Зачем тогда, зачем Киев, зачем власть? Чтоб тешить себя, как покойный отец, мыслью, что вот достиг в жизни желанных высот, стал великим?»

«Великим!» – Князь невольно усмехнулся. Разве в том истинное величие? Вот когда пишет он своё «Поучение чадам» или когда ведёт на половцев в степь дружины и пешцев, он знает: делает нужное, полезное, а может быть, и великое дело. А властолюбие? Гордость, наконец? Пороки, всё это пороки. Покойная Гида всегда укоряла его в гордыне. Но, Боже, сколь сладостно бывает осознание собственного величия!

Ведь он, князь Владимир Мономах, мечтал, хотел сесть в Киеве, а вот теперь, когда ничто уже не мешает тому, когда все преграды исчезли, вдруг ощутил он в душе равнодушие к власти и к великому столу. Для его ли старых плеч тяжкое се бремя?

Постепенно думы о ничтожности земной славы покинули Владимира. Снова проснулся в нём изощрённый и тонкий политик и дипломат.

«Коли сяду в Киеве, Святославичи недовольны будут. Давид, ясно дело, сам неопасен, да те, что за спиной его хоронятся, подзуживать почнут. Ольг – тот болен вельми, не до великого стола уже ему. Но по ряду-то ведь Давидова очередь в Киеве княжить. Пущай ничтожен он и глуп, так сыны у него есть, братья, сыновцы. Коли сяду в Киеве – ряд порушу, а как помру, пойдут Давидовы сыновья – крамольное семя – с моими сынами ратиться. И никакого порядка на земле не будет. У кого кулаки крепче, дружина посильней, тот и сядет на великий стол. Не о себе – я что, старик уже – о благе Руси думать надобно. Нет, скажу отроку: пущай Давида Святославича в Киев кличут. А вот займёт он Киев, чужих наветов наслушается и на меня ратью пойдёт – как тогда быти?!»

Старый князь никак не мог принять верного решения и всё маялся: то впадал в отчаяние, то, наоборот, овладевало им унылое безразличие, чувство безнадёжности, бессилия что-либо изменить.

Так прошёл час, другой. Он созвал бояр, чтобы выслушать их советы, но бояре тоже – одни твердили упрямо, что надо ему езжать в Киев, а другие – что ни к чему снова преступать старые Ярославовы заветы. Ведь с такими трудами установили ныне на Руси мир, одолели нескончаемые, казалось, крамолы между князьями, кои чуть не полвека сотрясали города и веси. А теперь, стало быть, он, князь Владимир Мономах, столько лет боровшийся с этими крамолами – когда уговорами, когда войною, – рушит всё им же самим созданное. Выходит, не для Руси – для себя старался, прокладывал себе путь к великому столу.

Последние доводы убедили, наконец, Владимира, и он послал за Иванкой Войтишичем.

– Не могу в Киеве на стол сесть. Не моё на то право, – коротко молвил он и, не глядя более на изумлённого отрока, дал ему знак выйти.

Глава 76

Спустя несколько дней в Переяславль явились из Киева бояре Козарин, Коницар и посланник от митрополита. Сведав об их приезде, Владимир спешно созвал в горнице боярский совет.

– Ступай, князь, в Киев, – говорил высокий смуглолицый Иванко Захариич Козарин. – Аще же не пойдёшь, то знай, что много лиха сотворится: разграбят не один только двор Путяты, сотских[193] и иудеев, но достанется и вдове покойного князя, и боярам, и монастырям. И ты, князь, дашь Всевышнему ответ, если монастыри разорят.

Владимир презрительно усмехнулся. Козарин, зная его великую набожность, нарочно стал говорить про монастыри. Ну да ладно. Теперь он уже и сам начинал понимать, что должен сесть в Киеве: раз бают такое – значит, сильно боятся и ищут защиты. И митрополит против не станет – тоже лепо. Всё же князь продолжал ещё сомневаться и упрямо отказывался.

– Не моё право в Киеве княжить, но Святославичей. Что ж то будет, коли каждый почнёт ряд дедов рушить?!

– Ох, княже! – с тягостным вздохом возразил одноглазый худощавый Коницар. – Не до ряда нынче. Такое в городе творится… – Он махнул рукой. – Путята вот встал за Святославичей, дак его терем сожгли. Токмо на тебя надёжа единая. Тебя народ послушает.