Олег Яковлев – Мстислав, сын Мономаха (страница 72)

Владимир кивнул:

– Пущай в Туров али к Ярославцу на Волынь езжает. Покойный князь Святополк завещанье оставил. Указано тамо в монахини ей постричься.

На лице Анны появилось выражение хищного удовлетворения. Глаза её вожделенно заблестели.

– А золото? Сребро? Я себе возьму. И ты возьмёшь.

– А я, княгинюшка, не грабить сюда пришёл, но княжить. Что люди подумают? Да и раздала княгиня Варвара своё добро нищим. Кается пред Господом за грехи.

– Отбери. Ты князь, у тебя дружина. – Княгиня лениво зевнула и почесала пальцем точёный носик.

Для неё всё было просто и понятно: имеешь власть, силу – отбирай, захватывай, обогащайся.

– Глупость молвишь! – В серых очах Мономаха вспыхнул гнев. – Али хощешь, чтоб терем наш, яко Путятин двор, разорили! Не в степи живёшь нынче! А злата и сребра нам и без того хватит!

Анна обиженно поджала губки и промолчала.

Заговорил одиннадцатилетний Андрей.

– Отче, ты мне саблю подарить обещал.

– Будет тебе сабля, сыне, – нахмурив чело, коротко отрезал Владимир.

Осторожный Роман, понимая, что не время сердить отца, подтолкнул брата под столом ногой, но Андрей – этот капризный избалованный ребёнок, продолжал тянуть своё:

– Вон Мстислав Роману какой кинжал подарил! Рукоять смарагдами изукрашена!

– Сказал: будет сабля! – недовольно прикрикнул на него Владимир.

Андрей потупил взор и тяжело вздохнул. Так хотелось получить саблю именно сегодня, в такой славный день. Уж как бы тогда стал ему завидовать этот сопливый Сёмка, сын боярина Орогаста!

После трапезы Владимир с явной неохотой вынужден был направить стопы в покои вдовой княгини Варвары. Анна изъявила желание идти с ним:

– И я пойду.

Ей так хотелось увидеть унижение гордой ромейки! Теперь не Варвара, а она (она!) – великая княгиня киевская!

– Останешься тут! – властно приказал Владимир.

Лицо половчанки сразу потускнело, она в негодовании закусила губу. Андрей, недолюбливающий мачеху, с усмешкой показал ей язык. Анна в ярости замахнулась на него, но, боясь Владимирова гнева, не посмела ударить. Круто повернувшись, она пошла из трапезной наверх. Владимир проводил её хмурым взглядом, дал сыновьям знак удалиться и, кликнув гридней, поспешил в бабинец к Варваре.

…Словно улетучилась после смерти мужа красота ромейской царевны. Перед Мономахом стояла вся зарёванная, растрёпанная, дрожащая от страха запуганная женщина. Увидев его, она попыталась упасть на колени, но Владимир удержал её, порывисто ухватив за руку.

По обе стороны от вдовой княгини встали два её сына, Брячислав и Изяслав, квёлые, бледные, с кривыми ногами, – плоды прежних родительских грехов. Таким, конечно, негоже было давать княжьи столы.

– Неволить тебя не стану, княгиня, – сказал Владимир. – Езжай, куда хощешь. Хощешь – в Туров, хощешь – во Владимир, к Ярославцу, он тебя примет. Рогнеда, внука моя, такожде будет тебе рада. Сынов с собой возьми. А в Киеве оставаться всем вам опасно – не тихо тут. Люд вельми неспокоен.

Варвара согласно кивала. Владимир перекрестил её и чад и, чувствуя на душе облегчение, вышел на лестницу.

В верхних покоях уже вовсю хозяйничала жена, был слышен её раздражённый звонкий голос. На головы нерасторопных слуг сыпались половецкие ругательства.

Князь вздохнул и, пройдя в Изяславову палату, где столь часто беседовали они порой с покойным Святополком, невольно взглянул в маленькое бронзовое зеркальце.

Ну кто он сейчас? Старец, угасающий старец. Седая борода, большая лысина на голове, усы торчат, как мочало. Скоро будет он ходить, опираясь на посох. Какой из него великий князь?! Всего он уже достиг в жизни – и воинской славы, и сделал Русь сильной и крепкой, и половцев разгромил, и переступил, наконец, последнюю ступеньку – сел в Киеве. Теперь и стремиться вовсе не к чему. Ну, текущие державные дела, конечно, решать он будет, но ведь он решал их и раньше. А аще какая хворость? Кто за него думать станет?

«Мстислав! – вдруг ударила в голову мысль. – Он, первенец, наследник! Передам ему стол, сделаю соправителем, великим князем, равным мне. Вызову из Новгорода. Позже, покуда не время. Сперва погляжу, как Святославичи, Ольг. Сказывают, болеет он, а вдруг поправится, котору ковать почнёт. Бояре киевские за ним покуда не пойдут, но аще Мстислав тут будет, как знать? Кто ещё помешать может? Токмо Ярославец, но он слаб. Ляхам не до него – немцы давят. С Коломаном Угорским у меня покудова соуз. Что ж, со Мстиславом надобно перетолковать. Кого пошлю к нему в Новгород? Пресвитера Сильвестра, вот кого. Муж учёный, давно мечтает в полунощных[194] краях побывать. Вот пущай и едет. Пора, пора ряд Ярославов забывать. Пробил наш черёд, князей Всеволодова корня! Господи, грех, грех о таком думать! Ведь дедовы заветы рушу, лествицу родовую попираю! Но для блага же, для блага земли Русской!»

Терзаемый сомнениями, он поднялся на хоры собора Софии и дотемна истово молился.

Поздним вечером усталый, ослабевший, ощущая дрожь в коленях, он пришёл в опочивальню, в которой тускло мерцала свеча. Свет её падал на разобранную постель, где виднелось упругое молодое тело половчанки. Владимир с презрительной усмешкой и внезапным отвращением взглянул на её смуглую грудь, так бесстыдно обнажённую перед ним.

«Ох, Евфимия! Душа моя! Почто столь рано ты меня оставила?! С тобою так славно было!» – с горечью подумал он.

Мысли князя прервал тихий шелестящий шёпот Анны:

– Ты великий князь, Владимир! Я счастлива! Горжусь тобой! Ты самый великий, самый лучший!

И Владимир вдруг почувствовал, что отвращение исчезло, а сердце заколотилось, как в молодости. Шёпот жены разбудил в душе былое честолюбие, гордость, он расправил могучие плечи и ощутил в теле силу. Словно сбросил с себя груз прожитых лет.

Надо же, как тщетно пытался он разжечь в душе тщеславие, когда проезжал утром через Золотые ворота, а всего лишь нескольких тихих слов жены, в сущности, и нелюбимой им вовсе, оказалось достаточно, чтобы почувствовать всю прелесть власти. Прелесть и тяжесть одновременно.

Владимир улыбнулся и ласково провёл ладонью по щеке супруги.

…Рано утром, на заре, от княжеского терема отъехал большой крытый возок. Ещё молодая красивая женщина с чёрными пронизывающими глазами в последний раз грустно оглядела из окошка широкие мраморные ступени крыльца, розовые краски собора Софии, пустынную улицу и, не выдержав, разрыдалась. Кони гулко пробарабанили копытами по мосту у Золотых ворот, переброшенному через ров, и понесли возок по петляющей по склонам холмов дороге. Заклубилась в воздухе пыль, а когда она рассеялась, возок уже исчез за поворотом.

Новая великая княгиня, преемница черноокой красавицы, молодая, полная обаяния, с хищной торжествующей улыбкой долго взирала вослед возку. Она нарочно встала сегодня рано, облачилась в праздничный малиновый летник, поднялась на забрало стены (знала, что Варвара поедет через Золотые ворота) и смотрела… Смотрела вдаль с неослабным вниманием, будто не веря ещё до конца в случившееся. И не думалось в эти минуты, что и ей когда-нибудь, может статься, придётся вот так же уезжать отсюда по пыльному шляху – до того утро было светлым, ясным, чистым, а радость, огромная, заполнившая всё существо, казалась ей бесконечной. Не хотела верить Анна, что всё в жизни бренно, она наслаждалась сейчас своим превосходством, и ей было этого вполне достаточно.

Так бы и простояла она, наверное, на забороле невесть сколько времени, если бы не окликнула её запыхавшаяся челядинка.

– Великая княгиня! Князь зовёт, ищет тебя повсюду!

– Сейчас иду! – Досадливо поморщившись, Анна поспешила вниз.

Глава 78

С утра Владимир проверял амбары и кладовые, а после велел дюжим тюремщикам отпереть порубы и вывести на белый свет заключённых. Медленной вереницей, шатаясь от изнеможения, брели перед князем худые оборванцы, грязные и немытые годами. Жирные вши шевелились в их косматых всклокоченных волосах и в бородах, терпкий запах гнили и нечистот исходил от их тел. Кожа многих была в гнойных язвах и струпьях. Мерзостное зловоние распространилось по всему двору. Стоящая у окна молодая княгиня Анна, морщась, уткнула носик в пропитанный благовониями платочек; отводили взоры и плевались привычные, казалось, ко всему воины княжеской дружины; холопы спешили убраться подальше, зажимая носы. Один Владимир будто не чувствовал вовсе дурных запахов. Спокойным взором обвёл он узников, подозвал боярина Ратибора, коротко повелел:

– Вызнать о каждом, кто таков. Невинных отпустить, виновных – обратно под замок.

После князь приказал подвести к нему самого жалкого, тщедушного, худого и сгорбленного старикашку с длинной белой бородой, полуслепого, всего трясущегося, словно в лихорадке.

– Кто ты? – спросил Владимир.

Старик, видно, даже не понял, кто перед ним.

– Клима я, боярин новогородский.

– Ага, Клима. – Князь, припоминая, сдвинул брови. – Крамолу ковал ты в Новом городе супротив сына моего. Дело давнее. Кто ж тебя в поруб засадил?

– Князь Святополк повелел.

– Вот как. – Владимир невольно ухмыльнулся. – Возблагодарил, значит, за службу верную. Эй, други! – крикнул он дружинникам. – Освободите сего старика. И гоните его в шею со двора!

Круто повернувшись и не глядя более на обалдевшего изумлённого Климу, Владимир скорым шагом пошёл в сени. Ждали его важные державные заботы, и не было ему дела до какого-то там жалкого крамольника, ещё на земле испившего горестную чашу кознодея и переветника.