Олег Яковлев – Мстислав, сын Мономаха (страница 67)

– Ты, княже, не горячись. И не молви, что малы дщери твои. Вот Малфриду, старшую, отдал же прошлым летом за Сигурда, князя мурманского[188]. Али позабыл? А ей всего-то в ту пору десяток годков стукнуло.

– Да, было се. Уговорил меня батюшка. Но то – дело иное. Соузы с государями иноземными крепить надобно, величье рода нашего умножать.

– Оно так, – согласился Мирослав Нажир. – Но не токмо с иноземцами, княже, мир нам надобен. Святополк тоже, почитай, сила немалая. Вот князь Владимир и заботу имеет о будущем, о тебе, княже Мстислав. Хощет, чтоб Ярославец, упаси господь, не стал тебе поперёк дороги в грядущем. Повяжем его браком с дочерью твоею, он и не посмеет тестя свово, тебя то бишь, ослушаться. И Святополк тож – уж почуял, верно, силу твою, вот и шлёт сватов.

– Сватов, сватов, – передразнил боярина Мстислав. – Ты погляди хоть, дети ведь совсем дочки мои. Им в куклы играть, а вы… Сватов! Да и Ярославец сей, слыхал я, окромя злобы да жестокосердия, ничем не славен. Да ещё до баб чужих охоч, яко дед его Изяслав был. Первая жена, угринка Аранка, померла у его шесть лет тому, а вторую, дщерь польского князя Германа, бают, забил до смерти.

– Однако, княже, выгода Руси… – начал было спорить Мирослав, но князь, досадливо поморщившись, перебил его:

– Знаю, знаю. Старая песня.

– Так как порешим? – после недолгого молчания осторожно спросил, обеспокоенно глядя на него, боярин.

– А так и порешим. Рогнеда, дщерь моя, за Ярославца пойдёт. Вас ведь с отцом не переспоришь. Да и откажешь – ворогов себе наживёшь. Святополк, чай, обидится. Жди тогда беды неминучей.

– Вот и я о том баю, – гладя перстами густую бороду, удовлетворённо кивал Мирослав Нажир.

Глава 71

Дав согласие на брак Рогнеды с Ярославцем, Мстислав испытывал двоякое чувство. С одной стороны, он был польщён, что с ним считаются старшие князья, и в их числе сам великий князь киевский. Теперь, желая породниться, присылая сватов, Святополк вроде бы окончательно мирился с его вокняжением в Новгороде, уступал, приближал его к себе. Кроме того, тесный родственный соуз между двумя сильными властителями мог принести в недалёком будущем великую пользу всей Русской земле. Канут в Лету подозрительность и недоверие, бывшие меж ними ранее, наладятся более прочные торговые пути от Новгорода до Киева и Волыни, а если, не приведи господь, случится на Русь какая напасть, то уж, верно, сваты проще и скорее договорятся о совместных ратях.

Но наряду с тем Мстислав с горечью и тревогой думал о маленькой своей дочери. Будет ли счастлива она с таким мужем, как Ярославец? Ведь известен он был доселе на Руси лишь распутством и звериной жестокостью. Даже прозвище получил – Бесен. Так именовали его угры из свиты первой покойной жены. Правда, в последние годы сумел сын Святополка выказать ещё и доблесть воинскую – сначала ходил в поход вместе с другими князьями на половцев, а после покорил и наложил дань на ятвягов[189]. Уже более десяти лет, с отрочества, сидел этот князь во Владимире-на-Волыни, под крылышком отца, где не имел никаких особых забот и проводил время в пирах и охотах. Не обладал Ярославец умом и хитростью, был буен в гневе, несдержан, ни в чём никому не хотел уступать, из-за мелочи мог затеять ссору. Державные дела его не влекли – отец да бояре правили за него Волынью.

И вот теперь он – Мстиславов зять! Рогнеда, родная кровиночка, должна будет разделить брачное ложе с этим развратником и глупцом! О Господи!

Мстислав, обхватив голову руками, до позднего вечера в одиночестве сидел за столом в палате.

«Не о себе – о Руси думать надобно!» – говорил ему голос разума, но голос сердца тут же возражал: «Разве такого мужа достойна дочь моя?!»

Успокоила мужа и как-то разогнала его невесёлые думы Христина. Среди ночи она пришла к нему, шурша парчовым платьем, села в кресло, провела сильной своей дланью по седеющим мужниным волосам, промолвила тихо:

– Довольна я. Выгодно, хорошо Рогнеда устроится. Говорила с ней. Согласна выйти за Святополчича.

– Ведь мала совсем она, Христинушка, – со вздохом качнул головой Мстислав. – Сердце о ней болит.

– Но так и должно быть, Фёдор. Девам – замуж и рожать, мужам – на коней и на рать. Жизнь так устроена.

Христина не испытывала никаких сомнений и переживаний, для неё всё было предельно ясно и просто, и эта ясность и спокойная уверенность жены постепенно передались Мстиславу, он перестал мучить себя тревогами и без колебаний несколько дней спустя, приняв сватов из Киева, отправил Рогнеду к будущему супругу.

После он долго стоял на косогоре и смотрел, прикрывая глаза ладонью от солнца, как скрываются в речной дали навсегда увозившие Рогнеду из родного терема ладьи.

Сколь быстро течёт жизнь! Давно ли он сам, Мстислав, двенадцатилетним отроком покидал родной черниговский дом, а вот уже и дочери его, будто белые лебёдушки, разлетаются в разные стороны, и от неизбывной тоски по навеки прошедшему, по оставленной где-то далеко за спиной молодости, голова его становится всё более седой. Думал ли когда, что придётся вот так стоять, смотреть вдаль и созерцать эту печальную картину?

Вдруг стало казаться Мстиславу, что не ладьи уплывают от него по реке, а, наоборот, он сам вместе с холмом движется куда-то, словно убегает от них, и нет у него сил хоть на мгновение остановиться, застыть, перевести дух – вечна и нескончаема дорога жизни.

Глава 72

Сверху, из окна вышгородского дворца, ладьи на Днепре казались Святополку схожими с маленькими птичками. Словно на ладони, расстилался перед ним песчаный речной берег с торжищем у пристани, где, будто муравьи, кишели люди. Немного в стороне, посреди зелени садов и рощ, сверкали ослепительно-яркие золотые маковки церквей.

Великий князь полюбил в последние годы это место – Вышгород. Здесь некогда жила и отсюда правила Русью великая пращурка его, княгиня Ольга[190]. Зорко следила она из окон за всем, что творится на Днепре, какие купцы, из каких земель плывут, какие товары везут; рассылала гонцов с указами; в Золотой палате дворца выслушивала, грозно сведя смоляные брови, доклады тиунов и воевод.

Столетьем позже дед Святополка, князь Ярослав, прозванный Мудрым, писал в этой палате, сидя за круглым дубовым столом, свои законы – «Русскую Правду», кою и поныне чтут во всех городах и сёлах Руси. Тут и преставился дед – упокой Господь его душу!

Святополк набожно перекрестился, тяжело вздохнул и, оторвав взор от иконы святых Бориса и Глеба, проследовал через сводчатый переход в покои, которые занимали сын Ярослав с невесткой. Мимоходом глянул в высокое серебряное зеркало: длинная седая борода, лицо всё в морщинах – скоро, ох скоро призовёт к Себе Всевышний!

И тотчас застучало в голове: вот умру, и что далее?! Кто в Киеве сядет? Ярославу, ясное дело, не удержать великого стола – слаб, да и бояре супротив станут, ряд дедов вспомнят опять, будь он проклят! Хотя, нечего ряд проклинать, он-то как раз и помог без малого двадцать лет назад ему, Святополку, безвестному доселе туровскому князю, взобраться на киевский «злат стол». Но теперь – время иное. Чувствовал Святополк: за спиной у него – никого. Брячислав и Изяслав, сыны от последней жены, Варвары, совсем дети, при матери останутся, Ярославцу же дай Бог Волынь в руках удержать, о великом столе нечего и помышлять. А Волынь, пожалуй что, и удержит. Мономах супротив не пойдёт, Ростиславичи не посмеют.

Чуя близость кончины своей, постарался Святополк, позаботился о сыне – оженил Ярославца на внуке Мономаховой. Теперь, конечно, Мономах и Мстиславка против кровиночки родной, доченьки и внученьки возлюбленной, никоей пакости не створят. Великий князь злобно осклабился.

Коли Ярославец глупости какой не выкинет – кровь молодая, горячая, – может, когда и доберётся до Киева. Токмо в сем деле терпенье нужно великое, а он терпеть не любит, буен не в меру.

Шаркая ногами, Святополк в сопровождении челядинца поднялся к сыну. Ярославец, в цветастом персидском халате из тонкой камки, сидел на постели. Увидев вошедшего отца, он мрачно окинул его взглядом своих больших чёрных глаз. Сноха, Рогнеда, совсем девочка – всего-то стукнуло ей каких-нибудь 12 или 11 лет, – испуганно шарахнулась от Святополка.

«Боится», – с усмешкой подумал великий князь.

И в самом деле, в детском белом личике Мстиславны читался страх.

Ярославец встал и подошёл под отцово благословение. Святополк перекрестил его и поцеловал в чело, а затем со словами: «Господь тебе в помощь, дщерь любимая» – благословил и Рогнеду, которая всё ещё дичилась в новом, чужом для себя доме и с насторожённостью посматривала то на супруга своего, то на великого князя.

Ярославец, уже и не юноша, человек лет двадцати семи, с курчавой чёрной бородой, которую он, по примеру отца, отрастил чуть ли не до пупа, внешне очень похожий на Святополка, через силу улыбнулся и спросил наконец:

– Как здоровье твоё, отче?

– Да вот жженье огненное намедни опять было. Худо, чую, дети мои. Помирать скоро час пробьёт.

– А ну тя, отец. Всё заладил: помирать да помирать. Ещё поживёшь. На ловы вот съездим, о делах побаим.

– О делах и в самом деле не мешало б нам побаить, сын.

– В другой раз, отче. И так голова болит от разговоров, от забот сих, – недовольно поморщился Ярославец. – То бояре проходу не дают – смерды, мол, ропщут, – то тиуны аль просители какие на дворе толкутся. Надоело.