Олег Войтюк – Проект "Верба". Дело 774/Э (страница 2)
Он потянулся за ферзем в кармане, и в этот момент мир снова изменился. Теперь это было ощущение под ногами. Он стоял на мелкой гальке у самой воды. И вдруг кожа ступней сквозь мокрый сапог почувствовала не просто холод камней. Она почувствовала… пустоту. Острую, чётко очерченную зону какого-то иного давления прямо под ним. Не яму и не полость. А нечто, что нарушало привычный плотный поток земли.
Он отпрыгнул назад, сердце заколотилось в горле. Мина? Ловушка? Инстинкт кричал об опасности. Медленно, на корточках, он приблизился к тому месту. Опустил руку, поводил ладонью над мокрыми камнями. Ничего. Глазами он видел только бурый песок и серую гальку. Но когда он закрыл глаза и сосредоточился на том странном, новом чувстве — ощущении наполненности пространства — картина проявилась. Под тонким слоем грунта лежало нечто металлическое, холодное, мёртвое. И не просто лежало. Оно искажало вокруг себя поле. Создавало зону тишины и холода в тёплой, пульсирующей ткани земли. Это было чуждое и враждебное.
Он копал голыми руками. Пальцы быстро ободрались о камни, но азарт открытия, жуткого и необъяснимого, гнал его вперёд. Через несколько минут его пальцы наткнулись на гладкую, ребристую поверхность. Он рванул её на себя. Противотанковая мина. Старая советская, покрытая ржавчиной и илом, но целая. Боевой взрыватель торчал из её корпуса как чёрный, слепой глаз.
Он сидел на корточках, держа в руках пять килограммов смерти, и смотрел на неё без понимания. Как он это узнал? Как он это почувствовал? В памяти что-то дрогнуло. Лёгкий образ. Звук. Голос, на этот раз мужской, низкий, с лёгким акцентом:
Шёпот. Да. Именно это он и услышал. Шёпот холодного, чужого металла в тёплой и живой земле. Он осторожно, с противоестественным спокойствием, отнёс мину в сторону, в отдаление, отметив в памяти место. Он был жив только потому, что шагнул не туда. Или потому, что почувствовал это «не туда» кожей ног? Когда он закончил, руки тряслись. Но не от страха. От перегрузки. От понимания, что правила игры— какой бы она ни была— были для него другими. Незримыми.
Он снова двинулся в путь и теперь уже не просто бежал, а шёл, прислушиваясь к новым ощущениям. Лес перестал быть просто скоплением деревьев. Он стал ландшафтом из плотностей. Одни участки «звучали» ровно, глухо как старая древесина. Другие — звенели тихой чистой нотой как места силы из детских сказок. Он обходил первые и на секунду задерживался на вторых, чувствуя, как усталость чуть отступает.
К вечеру он выбрался на опушку. Лес кончался, упираясь в старое заброшенное поле, заросшее бурьяном и молодыми ёлками. Вдалеке за полем виднелись тёмные силуэты строений — деревня или посёлок. И над ним в прорехе между уходящими тучами застыло последнее облако дня — большое, грязно-белое, похожее на размазанную вату.
Голод сводил желудок спазмами. Жажда вернулась. А с ней и отчаяние. Что он будет делать там, в деревне? У него нет денег. Нет документов. Он — призрак, человек без истории. Ярость, внезапная и бессильная, поднялась в нём. Он сжал ферзя в кармане
так, что пальцы онемели. Он смотрел на это облако, на это тупое, безразличное небо, и мысль оформилась чётко и ясно, без слов:
Это была не просьба. Это был приказ, брошенный в пустоту. И тогда случилось оно. Его руки сами поднялись перед грудью, ладони раскрылись, будто держали невидимый шар. Вспомнилось ощущение — упругая, плотная субстанция между ладонями. Он поймал это ощущение сейчас, не в ладонях, а в масштабе. Смотрел на облако, чувствовал его. Не форму, а его связь с небом. Ощущал его как сгусток влажного холода, держащийся на невидимых нитях атмосферного давления, ветра и собственной инерции.
А потом он просто… разрезал.
Не руками в воздухе. Намерением. Чистым, яростным, лишённым сомнения намерением разделить это целое на части.
В его воображении между ладоней щёлкнуло невидимое лезвие.
И облако — медленное, апатичное — дрогнуло. Не от ветра. Ветра не было. Оно будто наткнулось на невидимую, абсолютно прямую линию в небе. И по этой линии его ткань начала расходиться. Чисто, почти хирургически. Белая масса разорвалась на два отдельных клочковатых куска, которые стали медленно расходиться в стороны, обнажив полосу потемневшего вечернего неба.
Тишина после этих действий былаоглушительной.
Он опустил руки. Дышал рвано, часто. Смотрел на работу своих рук, растерянный и приговорённый. Не было восторга. Был ужас.
Что он такое? Что за силу он только что призвал, даже не понимая, как? Он судорожно засунул ферзя в самый глухой карман, как будто мог отгородиться от всего этого куском металла. Повернулся спиной к небу, к этому немому свидетельству его безумия и почти побежал через поле к тёмным крышам вдалеке. Но вопрос, который задал ему лес, теперь висел в воздухе тяжелее и неотвязнее любого облака.
Если он может такое — просто так, от отчаяния— то что ещё он может? И главное, кто, зная об этом, бросил его здесь умирать?
ГЛАВА 2. Урок - Кожа как антенна.
Он сидел на белом табурете посреди комнаты, которая казалась кубиком рафинада, погружённым в молоко. Ему было восемь лет и его звали Олег. Это имя было пока что единственной твёрдой точкой в этом стерильном пространстве. Его звали Олег и он боялся. Белый потолок. Белые стены. Белый пол.
Перед ним, на другом таком же табурете, сидела женщина. Доктор Сорокина. У неё были спокойные глаза цвета старого льда и руки, которые никогда не суетились. Она не была похожа на врача из поликлиники. Она была похожа на учёного из книжки про атомы.
— Ты можешь описать комнату, Олег?— спросила она. Голос был ровный, без угрозы, но и без тепла — протокольный.
— Она… пустая,— выдавил он. Олег мотнул головой, озираясь. Комната была пуста. Совершенно.
— Глазами — да,— согласилась Сорокина. — А теперь закрой их.
Олег нехотя повиновался. Тьма за веками стала ещё гуще, белизна снаружи превратилась в чёрный бархат внутри.
— Что ты чувствуешь теперь?— её голос прозвучал совсем рядом.
— Ничего, — пробормотал он. — Темно.
— Что ещё, Олег. Сосредоточься. Не на мыслях. На ощущениях кожи. Твоя кожа — это не просто мешок для мяса. Это сложнейшая антенна. Она принимает тысячи сигналов: температуру, влажность, давление… и кое-что ещё. Что ты чувствуешь?
Олег попытался. Вжался в табурет. Сначала был только холод пластика сиденья сквозь тонкие штанишки. Потом— лёгкий сквозняк от вентиляции, где-то сверху играющий волосками на голове. Пульс в висках.
— Я чувствую… как сижу, — неуверенно сказал он.
— Хорошо. База. А теперь я встаю и делаю три шага к двери.
Олег услышал лёгкий шорох одежды и мягкий стук каблуков по линолеуму. Шаг. Два. Три. Потом тишина.
— А теперь?— спросил голос уже с другого конца комнаты.
Олег нахмурился. Что он должен чувствовать? Он почёсывал щёку. И вдруг его пальцы замерли. Что-то… изменилось. Давление. Не в ушах. В пространстве комнаты. Когда доктор сидела напротив, то комната была… сбалансированной. Теперь баланс сместился. Будто вся тихая невесомая тяжесть белых стен немного накренилась в ту сторону, где стояла она. Пространство там стало плотнее.
— Там… тяжелее,— выдохнул он, сам не понимая, что говорит.
— Тяжелее — это метафора твоего мозга. Твоя кожа зафиксировала смещение электромагнитного и, возможно, торсионного поля, создаваемого живой массой моего тела. Ты почувствовал, что пространство перестало быть изотропным. Оно стало анизотропным по отношению к тебе. Запомни это ощущение. Это — основа, — в голосе Сорокиной впервые прозвучала едва уловимая нота — не одобрения, а интереса. Как у химика, увидевшего ожидаемую реакцию.
— Мир, Олег, не пустой. Он наполнен. Наполнен полем. Ты живёшь в нём как рыба в воде. Ты просто разучился чувствовать течение, давление, плотность этой воды. Мы будем учить тебя заново.
Олег открыл глаза. Доктор Сорокина стояла у двери, глядя на него своими ледяными глазами.
Она подошла к стене, нажала кнопку. Одна из панелей белой стены бесшумно отъехала, открывая нишу. Внутри на полке лежали предметы: кусок полированного гранита, медный шар, сухая ветка, губка, пропитанная водой.
— «Первое упражнение», —сказала Сорокина, поднося к нему сначала гранит. — Закрой глаза. Протяни руки. Не думай про камень. Чувствуй. Что передаёт тебе его поле? Не температуру. Его суть. Его плотность. Его память о давлении, об огне, о времени.
Олег протянул ладони. Она положила на них холодный и тяжёлый камень. Он водил пальцами по гладкой поверхности. Сначала было только ощущение — твердый и холодный. Но чем дольше он держал, тем больше проступало иное. Ощущение невероятной, неподвижной устойчивости. Тишины, длящейся миллионы лет. Холод был не просто отсутствием тепла. Это был активный холод покоя и равновесия.
— Он… спокойный, — сказал Олег. — Очень спокойный. И древний.
— Хорошо, — кивнула Сорокина, забирая гранит и кладя ему в руки мокрую губку. — А это?
Разница была оглушительной. Губка была лёгкой, но её поле было… активным, пульсирующим. В нём чувствовалась текучесть, подвижность, готовность отдать влагу. Жизнь, хоть и простая.