Олег Войтюк – Проект "Верба". Дело 774/Э (страница 1)

Олег Войтюк

Проект "Верба". Дело 774/Э

В ваших руках не книга - это ключ.

Он отпирает не дверь, а саму ткань реальности.

Рассекреченный отчёт о самом опасном

эксперименте - инструкция по взлому мира.

Осторожно: эта книга — учебник!

В ваших руках не книга — это ключ.

Он отпирает не дверь, а саму ткань реальности.

Рассекреченный отчёт о самом опасном эксперименте — инструкция по взлому мира.

Осторожно: эта книга — учебник!

(Изъято из грифа 25.12.1991)

ЭКЗЕМПЛЯР: Единственный. Восстановительная реконструкция.

НАИМЕНОВАНИЕ: Сводный отчет по проекту «ВЕРБА» (в/ч 44107, НИИ «Прогресс»).

ПОДРАЗДЕЛ: Операторский протокол и психобиография субъекта ОВ-1 («Олег»). ДЕЛО №: 774/Э.

Цель публикации:

Данный текст представляет собой художественно-документальную реконструкцию, составленную на основе фрагментарных материалов, уцелевших после ликвидации проекта «ВЕРБА» (также фигурирует в ряде документов под кодами «ЭФИР», «ЛОГОС-ОПЕРАТОР»).

Источники:

Выборочно рассекреченные отчёты НИИ «Прогресс» (1990-1992 гг. категория «О» — особые методики).

Личные записи научного руководителя группы, усл. «Петрович» (обнаружены в частном архиве).

Аудиозаписи семинаров по парадигмальному синтезу (расшифровка, диктофон «Маяк-222»).

Полевые дневники оператора ОВ-1, извлечённые из нештатного хранилища на объекте «Кафедра».

Большинство ключевых фигур (испытуемый ОВ-1, теолог-консультант «отец Андрей», куратор «Сорокина») считаются пропавшими без вести по окончании проекта. Материалы, касающиеся их деятельности, носят противоречивый характер и не подлежат окончательной верификации.

Статус персон:

В порядке эксперимента по изучению нестандартных методов воздействия на реальность, а также в рамках исторического исследования позднесоветских закрытых программ — сводный отчет переведен в открытый формат.

Фактологическая основа сохранена, повествовательная канва и диалоги реконструированы для целостности восприятия.

Описанные методики («калибровка датчиков», «протокол семени», «ритуал реальности») относятся к области экспериментальной психофизики и не прошли полной проверки на безопасность. Любое практическое применение осуществляется лицом, принявшим решение, на свой страх и риск.

ВАЖНОЕ ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ:

Если описанные принципы сработают, это будет лучшим доказательством их истинности. И самым тревожным напоминанием о знании, которое предпочли забыть. Верить или нет — решать вам.

«…последний носитель. Если читаешь это — значит, они не нашли всё.

Используй правильно. Не как мы».

Пролог.

Вера с «горчичное зерно» (гречишное) — это про качество, а не количество. Горчичное зерно — мельчайшее, но в нём заложена полная, неиспорченная, живая программа огромного куста. Иисус говорит: нужно не гигантское усилие, а чистота, целостность и жизненность вашего доверия. Вера — это не объем, а незамутнённый канал. В современной аналогии — это сигнал 100% чистоты, а не громкость. Это состояние бытия и качество сознания.

В оригинальных греческих текстах используется слово «πίστις» (пистис), что означает также доверие, верность, надёжность.

Он проснулся оттого, что мир перестал быть твёрдым.

Не было ни боли, ни звуков, лишь одно ощущение: будто лед, в котором он замерзал, внезапно растаял, и он провалился сквозь него в пустоту. Но пустота эта оказалась плотной, упругой, как желе, и тёплой.

Над ним было небо — грязно-серое, низкое, словно ватный потолок. Он лежал на спине. Под пальцами — мокрая хвоя, острые шишки и холодная глина. Запах гнили, мха и… железа — крови.

Он поднял руку. Ладонь была в грязи, в царапинах, но цела. Пошевелил пальцами, и они повиновались. «Это моя рука», — подумал он и мысль прозвучала странно, как эхо в пустой комнате. Он не помнил, чья ещё она могла бы быть.

Он сел. Мир накренился, поплыл и потом встал на место. Лес. Густой, сырой и позднеосенний. Деревья стояли чёрными, мокрыми свечками. Тишина была абсолютной — ни птиц, ни ветра, только собственное дыхание, хриплое и неровное.

Он потрогал лицо. Щетина, скулы, глубокие впадины под глазами. Он не знал этого лица. Имя… Имени не было. Была только пустота, зияющая, как прорубь во льду.

Он встал на ноги, пошатнулся. Куртка — дешёвая и промокшая насквозь. Штаны, сапоги и ничего в карманах, кроме… Он нащупал в правом кармане что-то маленькое, твёрдое и холодное. Вытащил.

Шахматный ферзь. Тяжёлый. Из тёмного, почти чёрного металла, потёртый до блеска на гранях. Он перевернул его в пальцах. Никаких узоров: только строгая геометрия. В ладони он казался не просто фигуркой. Он казался – якорем, единственной твёрдой точкой в расплывающемся мире.

И вдруг — укол в виске, вспышка. Обрывок, как обгоревшая фотография:

Белый потолок. Голос женщины, спокойный, без эмоций: «Начинаем калибровку. Сосредоточься на ощущении между ладонями. Не на мысли. На ощущении. Мир — не пустой. Он полон. Научись чувствовать наполненность».

Голос смолк. Воспоминание испарилось, оставив после себя лёгкое странное знание в кончиках пальцев. Знание — будто воздух между его ладонями… имеет сопротивление. Как упругая и невидимая плёнка. Он сжал фигурку ферзя в кулаке. Металл впивался в кожу, напоминая: «Ты здесь. Ты есть». И в этот момент тишина раскололась. Далеко впереди сквозь чащу донёсся хруст ветки. Чёткий, не случайный. Потом ещё один, уже ближе. Кто-то шёл. И шёл целенаправленно, не скрываясь.

Холодная игла страха вошла ему под рёбра. Беги — сказал древний и безошибочный инстинкт. Но тело не двинулось. Оно замерло, слушая. И тогда он почувствовал. Будто впереди, в том месте, откуда доносился хруст, пространство сгустилось, стало плотнее и тяжелее. Сгусток чужого, внимательного и ищущего присутствия. Он не видел его. Он ощущал его кожей спины. Это было невозможно, безумно. Но это работало.

Он отшатнулся за ствол ближайшей сосны как раз в тот момент, когда из-за поворота тропы в тридцати метрах от него вышел человек. В камуфляже с автоматом на груди. Лицо закрыто маской, глаза бегали по лесу, сканируя. Человек остановился как раз на том месте, где он только что лежал.Наклонился, потрогал траву. Молча, будто прислушиваясь не к звукам, а к тому же, к чему только что прислушивался он сам.

Он прижался к коре и затаил дыхание. Ферзь в его кулаке стал ледяным. Он смотрел на охотника и вдруг, сам не зная как, сделал нечто. Не мыслью, а желанием стать частью дерева, камня, тени. Он послал это желание наружу, в ту самую «упругую плёнку» воздуха.

Охотник медленно повертел головой. Его взгляд скользнул прямо по стволу сосны, за которой он стоял. Задержался на секунду… и прошёл дальше. Будто там ничего не было. Будто он был слеп к нему. Человек в камуфляже что-то пробурчал в рацию и двинулся дальше вглубь леса. Давление, сгусток присутствия поплыли за ним, удаляясь.

Когда лес снова поглотил звук шагов, он разжал кулак. На ладони от ферзя остался красный, чёткий отпечаток. Он посмотрел на серое небо. На низкие и рваные облака, плывущие куда-то на восток. И почувствовал вопрос — глубокий как колодец.

Кто он? Почему за ним охотятся? И что это за сила, которая позволяет чувствовать чужое внимание на расстоянии и становиться невидимым для него?

Он сунул шахматную фигурку обратно в карман. Металл, упираясь в бедро, стал пульсировать тихим и ровным ритмом. Как сердце. Как напоминание. У него не было имени. Не было памяти. Не было прошлого. Но у него был ключ. И инстинкт, подсказывающий, что этот ключ отпирает не дверь. Он отпирает саму реальность.

Выбрав направление, противоположное тому, куда ушёл охотник, он шагнул в чащобу. Впереди ждал холод, голод и непроглядная тьма леса. Но он шёл, уже зная одну вещь. Мир — не то, чем кажется. Он — плотнее. Глубже. И он, тот, чьё имя стёрто, каким-то образом знал язык, на котором с этим миром можно говорить и получить ответ. А раз можно говорить, то значит, можно спросить.

Глава 1. Упругость мира.

Боль пришла позже. Сначала было только движение — механическое, бездумное отталкивание мокрых веток, спотыкание о корни, хлюпанье сапог в грязи. Тело вело себя само, как запрограммированная машина: пригнуться здесь, замереть там, выбрать более твёрдый грунт, не оставляющий следов. Знаний об этом не было в голове. Они жили в мышцах, в рефлексах, выгравированных там, где раньше должна была быть память.

Боль пришла, когда он остановился у ручья. Резкая, дёргающая, под левым ребром. Он стянул куртку и рванул футболку. На коже — огромный синяк, багрово-лиловый, в центре которого отчётливо виднелось круглое, жёсткое вдавление. Ушиб от чего-то мощного. От удара? От падения? Он прикоснулся пальцами. Боль пронзила его насквозь, вырвав короткий, сдавленный звук. Но вместе с болью пришла ещё одна вспышка-осколок:

Снег, чистый, ухоженный, посыпанный песком. Асфальт. Он бежит, спотыкается. Сзади — глухой, протяжный хлопок. Что-то с силой бьёт его и отбрасывает. Он падает на колени и сквозь туман в глазах видит тёмный, низкий силуэт машины с выключёнными фарами… Выстрел. Его везли, а потом… выбросили здесь?

Он с силой тёр виски, пытаясь выжать из пустоты ещё хоть что-то. Ничего, только головокружение и тошнота. Ручей был небольшим, с чёрной и быстрой водой. Он с жадностью припал к воде, пил большими, шумными глотками. Холод пронзил желудок и прояснил сознание. Он посмотрел на своё отражение в водной глади, искажённое рябью — тёмные, глубоко посаженные глаза, резкие скулы, губы, сжатые в тонкую жёсткую линию. Лицо незнакомца. Лицо человека, который знает, как прятаться. И может быть... как убивать.