Олег Волховский – Царь нигилистов - 6 (страница 5)

– Отдайте Ростовцеву.

– Дядя Костя, только, если станет хоть немного хуже – ты сразу звони папа́, – сказал Саша. – Я что-нибудь придумаю.

После Мраморного дворца Саша поехал в Царское село, а Склифосовский – в гостиницу.

Вечером пришла телеграмма от Пирогова. Он был готов выехать в Петербург.

«У нас в Киеве тоже есть немного пенициллина, – писал он. – Я возьму с собой».

В субботу пятого декабря царская семья переехала в Петербург. Папа́ сам показал Саше его готовые апартаменты – те самые две комнаты в фаворитском корпусе с окнами на Зимний дворец и Миллионную улицу.

Саша предпочёл бы, чтобы они выходили на Неву, но, как говорится, дарёному коню…

Шёлковые обои в кабинете были светло-золотистыми, почти как у Никсы в Царском только более размытого оттенка. Это Саша одобрял. Но мама́ зачем-то повесила на окна тяжёлые синие шторы. Ну, просил же посветлее!

Темно-синий вгонял в депрессию и вызывал ассоциации с Окуджавой:

Опустите, пожалуйста, синие шторы.

Медсестра, всяких снадобий мне не готовь.

Вот стоят у постели моей кредиторы

молчаливые: Вера, Надежда, Любовь.

Спальня была оформлена в зеленых тонах, даже скорее салатовых. Только шторы были цвета морской волны. Ладно! Хоть не синие.

Саша распахнул их, чтобы видеть небо, солнце, снег и суету города.

А так всё было: большой письменный стол, диван и кресла в кабинете. Правда, тоже синие. Изящной формы люстра с позолотой и масляными, кажется, лампами. Камин с зеркалом над ним.

В спальне, понятно, раскладушка. Над ней – портрет папа́ в овальной раме и иконы Богородицы и Спасителя.

Киссинджер тут же оккупировал хозяйскую кровать, не дождавшись установки когтеточки, свернулся клубком прямо под иконами и включил «трактор».

Большая часть стен была свободна. И Саша открыл ящик со своими вещами, вынул «Двух женщин на берегу моря» Писсаро и поискал для них подходящее место. Вот здесь, пожалуй, в спальне, напротив окна. Приложил. Полюбовался.

Или лучше в кабинете?

Папа́ неодобрительно посмотрел на негритянок на фоне туманного мыса: одну босую, другую – с огромной корзиной на голове. Поморщился. Вздохнул.

– Доволен? – наконец, спросил он.

– Ещё бы! – не стал придираться Саша. – Спасибо огромное!

– Я отправил в Сибирь письмо про твою Вачу, – сказал царь. – На карте она есть.

– Отлично! – улыбнулся Саша. – Значит, осталось открыть золото. Ответа ещё нет?

– Думаю, письмо ещё не дошло, – предположил царь. – В ноябре отправили.

– Всё равно не сезон, – усмехнулся Саша. – Там, наверное, сейчас снега по пояс. Недалеко от Байкала? Я угадал?

– Вёрст семьсот.

– Ну-у… Сибирские масштабы.

– Есть ещё новость, – сказал царь.

– Да?

– Вчера был разговор с Москвой по воздушному телеграфу.

– По радио? – переспросил Саша.

– Да.

– И опять без меня!

– Ты был занят пенициллином и Ростовцевым, – сказал царь. – Я не хотел тебя отвлекать.

– И как связь?

– Ненамного хуже проводной. Я до сих пор не могу поверить! Теперь Киев, потом Варшава и, наконец, Сибирь.

– Кавказ, Дальний Восток, остров Сахалин, – продолжил Саша.

– Да! – воскликнул папа́.

– Но это не отменяет телеграфа, – заметил Саша. – Системы связи лучше дублировать.

– Саша! – сказал царь. – Я очень тебя ценю!

– Папа́, а можно мне в кабинете поставить раскладушку для Склифосовского? Он был вынужден остановиться в гостинице и, боюсь, не самой лучшей.

– Не нужно, найдём для него комнату.

Когда царь ушёл, Саша продолжал обживать квартиру. Установил когтеточку. Киссинджер, впрочем, приоткрыл один глаз, встал, потянулся, потоптав лапами одеяло, покосился на своё законное имущество, да и перевернулся на другой бок.

Саша позвал Кошева с Митькой, и они занялись развешиванием картин. Для Писсаро окончательно место определилось всё-таки в спальне. Этот пейзаж оказывал на него умиротворяющее действие.

В кабинете повесил Мане: «Голову старой женщины» и «Портрет мужчины».

Вынул из ящика «Мальчика с вишнями». И история картины совершенно чётко всплыла у него в памяти. И ведь читал там в будущем, но не вспомнил, когда впервые держал её в руках в числе бабинькиных подарков. А сейчас, как молния.

Этого мальчишку Эдуард Мане часто видел в своём квартале на улице Лавуазье, часто писал с него то ангелов, то амуров, то бродяжек. И наконец попросил его родителей, людей очень бедных отдать мальчика ему в услужение: мыть кисти и выполнять мелкие поручения.

Жизнь у художника должна была казаться мальчишке раем после убогой лачуги его родителей, однако он порою страдал приступами необъяснимой тоски, а потом пристрастился к сладкому и ликерам, которые начал воровать у хозяина.

Наконец, Мане потерял терпение и пригрозил сорванцу, что отошлёт его обратно к родителям. После этого художник ушёл, и дела надолго задержали его вдали от дома.

А когда вернулся, мальчуган висел в петле на створке шкафа. Он уже окоченел, поскольку был мёртв несколько часов. Ему было 15 лет.

Саша ещё раз внимательно посмотрел на портрет. Широкое простое лицо в обрамлении светлых волос, нос картошкой, ямочка на подбородке, круглая красная шапочка, похожая на турецкую феску, красные вишни в руках. Губы растянулись в улыбке, а глаза не смеются – нет. Скорее, плачут. Что-то такое есть в этом взгляде, что позволяет догадаться о трагическом конце. Возможно, у героя картины уже тогда была депрессия. Но таких слов не знали даже в Париже.

Саше не хотелось вешать в спальне портрет самоубийцы. Пусть будет в кабинете. Чтобы иногда бросать на него философский взгляд и вспоминать о том, как хрупка человеческая радость, и счастье, и юность, и веселье. И как смертоносны могут быть слова.

Место на стенах кабинета нашлось и патенту на чин штабс-капитана, и коллекции привилегий, а над столом – графическому портрету Джона Локка. Тому, который подарил в Москве ректор Альфонский. Зато карикатуры О.Моне заняли место в спальне: пусть поднимают настроение.

Разобравшись со своими вещами, Саша отправился в гости к Никсе.

У брата было целых три комнаты в бельэтаже, то есть на втором этаже. Оформляла мама́, так что они казались увеличенной и более роскошной копией комнат Саши.

В кабинете обои были бежевыми, что никак не мешало наличию синих штор. Большой письменный стол стоял торцом к окну и казался довольно удобным: со многими ящиками и синим сукном на столешнице. Обивка кресел, стульев и сукно на конторке – того же ультрамаринового оттенка.

Рядом с письменным стоял трёхъярусный столик, похожий на сервировочный, но с книгами. Напротив – невысокий книжный стеллаж.

– Обитель будущего просвещённого монарха, – одобрил Саша.

Никса улыбнулся.

Из образа выбивалась почти полноразмерная кукла в полном японском доспехе, висящая на стене над книгами и окруженная восточным оружием.

Впрочем, почему выбивалась? Интересуется Востоком будущий просвещённый монарх.

Среди оружия парочка катан. Настоящих заточенных. Еще в прошлой жизни о такой мечтал. Но оппозиционному адвокату не стоило иметь в доме оружие, даже холодное, даже без заточки.

Теперь у Саши тоже имелась некоторая коллекция из подарков родственников на различные праздники. Но состояла в основном из кавказских образцов. Тоже неплохо, конечно, особенно кубачинской работы, но он предпочёл бы самурайский меч, вакидзаси и, например, танто. Для напоминания о бренности бытия. И свиток со стихотворением в нише.