Олег Волховский – Царь нигилистов - 6 (страница 3)

– Здеккауер что говорит?

– Мы отпустили его спать. С Николой камердинер. Приказать завтрак подавать?

– Давай! Кофе покрепче.

Позавтракать они не успели, ибо за дверью послышались шаги босых ног.

Никола вошёл в гостиную, держась за стеночку. Он был бледен и двигался не очень уверенно.

– Мама́! – слабым голосом проговорил он. – Прикажи подать жаркое! Я есть хочу!

Дядя Костя вскочил на ноги и посмотрел на Сашу, как на святого. Тётя Санни отняла от глаз платок.

– Никола, какого чёрта! – воскликнул Саша. – Назад, быстро! Я тебя буду по второму разу лечить!

И Никола закашлялся. Кажется, меньше, чем накануне.

– Одной дозы мало, – сказал Саша Константину Николаевичу. – Курс две недели. Минимум! Особенно с учётом пристрастия твоего ненаглядного с босым зимним прогулкам.

Николу уложили в постель, разбудив прикорнувшего рядом камердинера.

– Ему можно жаркое? – спросил дядя Костя.

– Думаю, да, – сказал Саша. – Но лучше у Здеккауера спросить. Хотя нет! Давай я Андреева разбужу.

Николай Агапиевич продрал глаза, просиял от новостей, одобрил жаркое. Но оговорился, что лучше что-нибудь полегче, если последние дни дитё плохо кушало. Прослушал Николины лёгкие и выдал вердикт:

– Лучше!

– У нас на ещё одну дозу есть? – спросил Саша.

– Наскребём, – не слишком уверенно пообещал Андреев. – А сколько всего надо?

– Двенадцать-четырнадцать доз, – предположил Саша. – Но посмотрим по динамике.

Николай Агипиевич только покачал головой.

– Я Склифосовскому телеграфирую, – сказал Саша. – Из Москвы выпишем.

И со спокойной душой сел пить кофе.

Дядя Костя всегда был демократичен, так что кофе с булочками за великокняжеским столом достался и мещанскому сыну Андрееву, и купеческому – Баландину. Константин Николаевич на радостях и камердинера бы посадил за стол.

Саша подумал, что недолго им оставаться мещанином и купцом. Интересно «Анна на шее» даёт дворянство?

Здерауер проснулся, когда Никола доедал жаркое. Профессор посмотрел на это с некоторым недоумением. Прослушал стетоскопом облизывающееся дитё и выводы Андреева подтвердил.

– Воспаление ещё есть, – сказал он. – Но лучше.

Дядя Костя проводил Сашу с его врачами до кареты и подождал, пока они тронутся. Сначала доехали до Петергофской лаборатории. Там остались Андреев с Баландиным готовить пенициллин.

– Справитесь без меня? – спросил Саша.

– Справимся, Ваше Высочество, – улыбнулся Андреев.

И погнали в Царское село. Саша приказал сразу ехать в Александровский дворец: надо было отправить телеграммы.

Первую: Склифосовскому. Вторую: Пирогову с полным отчётом.

Он поднимался по лестнице на первый этаж, когда наткнулся на Гогеля.

– Александр Александрович, мне сказали, что вы здесь.

– Я приношу извинения, что прогулял уроки, – сказал Саша. – Наверстаю.

– Пустое! – сказал Григорий Фёдорович. – Я знаю, почему. Не в этом дело. Государь требует вас к себе!

Саше хотелось верить, что орден, а не гауптвахта, но гувернёр выглядел скорее обеспокоенным, чем радостным.

Глава 2

Папа́ сидел в своём кабинете с зелёными обоями, темно-зелёным ковром, портретом мама́ и шестерых детей, зеркалом над камином и экраном с собакой перед ним. Ещё одна собака, точнее небезызвестный предатель Моксик, оккупировала кожаное кресло.

На столе стоял телефонный аппарат с объединёнными слуховой трубкой и микрофоном, как собственно Саша и нарисовал ещё весной. Смотрелось всё равно антикварно, но, главное, работало.

Царь согнал Моксика с кресла у указал на него Саше.

– Садись! Ты хоть выспался?

– Ну-у…

– Мне звонил Костя, сказал, что Никола встал с постели, и Здеккауер не верит своим глазам.

Саша скромно улыбнулся.

– Ты знаешь о болезни Ростовцева? – спросил царь.

Яков Иванович Ростовцев, который в 1825-м донёс Николаю Первому о готовящемся восстании декабристов, но никого не назвал, с весны 1859-го возглавлял Редакционные комиссии и стал великим энтузиастом освобождения крестьян, которое называл не иначе, как «святым делом». Слухи о его болезни до Саши доходили, но не более. Он был слишком увлечён сначала воскресными школами, потом дружбой с Кропоткиным, потом лекциями Костомарова, а потом пенициллином.

– Почти нет, – признался Саша.

– Он с октября не выходит на улицу. Сначала бывал на заседаниях Редакционных комиссий в здании Первого Кадетского Корпуса, где он живёт, но уже две недели участвует только в совещаниях перед началом заседаний у себя на квартире. А вчера слёг совсем.

– Что с ним? – спросил Саша.

– Карбункул.

– Карбункул?

Саше представилось что-то вроде прыща.

– Да, появился после простуды в начале осени.

Ну да! Простуда и её последствия как штатная причина смерти.

– Твоё лекарство может помочь? – спросил царь.

– Должно, – сказал Саша. – Но у нас очень мало препарата. Сегодня Андреев сделает вторую дозу для Николы. Но нужен по крайней мере недельный курс. Иначе болезнь может вернуться. Я телеграфировал в Москву. Там есть ещё. У Склифосовского, который давно достоин ордена Андрея Первозванного, а до сих пор живет на жалованье титулярного советника, которое мы вскладчину выплачиваем ему с Еленой Павловной.

– Спаси Ростовцева для России! – сказал царь. – Будут вам ордена.

– Постараемся, – пообещал Саша. – Но боюсь, что придётся выбирать между Ростовцевым и Николой.

Царь вздохнул и закурил.

– Можем мы сегодня с Андреевым Якова Ивановича посмотреть? – спросил Саша.

– Да, поезжайте!

По пути к Ростовцеву Саша заехал в Петергофскую лабораторию за Андреевым.

– Андрей Агапиевич, мы сейчас едем к Якову Ивановичу Ростовцеву, у него карбункул, и, видимо, дело серьёзное. Государь лично просил меня оценить ситуацию. Здесь за старшего Фёдор Заварыкин.

Андреев взял медицинский саквояж, Заварыкин кивнул.

– У нас остался штамм нашей плесени? – спросил Саша. – Надеюсь не всё на моего кузена извели.

– Конечно, – кивнул Андреев.