Олег Волховский – Царь нигилистов - 5 (страница 4)
– У старообрядцев, – политкорректно поправил Саша. – Надо же мне было убедиться, что они поминают и папа́, и всё августейшее семейство.
– Да? – опешил Гогель.
– Для меня это неважно, но для батюшкиных советников, надеюсь, станет аргументом для того, чтобы не преследовать людей попусту.
– При Анне Иоановне на реку Выг к старообрядцам-поморам прибыла комиссия графа Самарина проверять, молятся ли выговцы за царицу, – вспомнил Строганов, – так они срочно внесли в молитвенники нужную молитву. Общим собранием монастыря.
– Не думаю, что её выдумали для меня, – заметил Саша. – У них бы времени не хватило. Так значит воз и ныне там со времен Анны Иоановны? Сто лет с лишним?
– Тогда не все поморцы согласились с этой уступкой, – продолжил Строганов, – часть монахов покинули обитель под предводительством старца Филиппа, и его последователи и сейчас не молятся за власть, которую считают «антихристовой».
– Но запечатаны почему-то рогожские алтари, – заметил Саша.
– Филипповцы ещё вреднее, – сказал Строганов.
– Серьёзно? А я бы плюнул. Не молятся – и хрен-то с ними!
Колонный зал Дома Союзов (ой, то есть Благородного Собрания) был совершенно таким же, как в 1986-м, когда Саше вручали аттестат об окончании 179-й школы. Высоченный полоток, белые коринфские колонны, хрустальные люстры в два яруса. Только вместо стульев перед сценой – накрытые столы. На столах серебро, тонкий фарфор и цветочные композиции. Пахнет эстрагоном, розмарином и острым сыром. Кухня, к счастью, не постная, но, увы, французская. Саша предпочитал попроще.
Вина ему не полагалось, к грибам он был равнодушен, а как можно употреблять в пищу что-то улиткообразное не понимал вовсе. Так что налегал на рататуй из баклажанов и сыр с восхитительной зелёной плесенью, которую никогда не считал лишней. Правда, его пятидесятилетний желудок, там в будущем, не вполне разделял пристрастия хозяина.
Мероприятие носило официальный характер с тостами за государя, государыню и всю царствующую фамилию. И Саша было решил, что оно не стоило ни ссоры с Гогелем, ни грядущего объяснения с отцом.
Да и народу присутствовало маловато по сравнению с толпами студентов на вокзале и многолюдным купеческим собранием.
– Насколько в Москве дворян меньше, чем купцов? – спросил Саша у Строгонова.
– Меньше, – ответил граф. – Но не в этом дело. Просто не все пришли.
– Почему?
– Не все приветствуют начинания государя, – тихо сказал Строганов.
Постепенно дворянство поддалось действию французских вин и разговорилось.
К этому моменту Саша успел понять, что знаменитый луковый суп – это не так уж плохо, особенно, если на курином бульоне и с крутонами.
Принесли клубнику со сливками, что тоже было ничего.
– Это из имения Ясенево князя Сергея Ивановича, – пояснил Строганов. – Он президент нашего Московского общества сельского хозяйства и Российского общества любителей садоводства.
Саше представили многих присутствующих, и он далеко не всех запомнил, но фамилию упомянутого князя забыть было нельзя, ибо она была: Гагарин. Но не Юрий, а Сергей. Князь выглядел лет на восемьдесят, имел седые бакенбарды, седые брови и полностью седые волосы, которые, тем не менее, до сих пор вились. Черты лица правильные, нос прямой, лицо в морщинах. Аристократическая рука с длинными пальцами держала серебряную мини-вилочку для собственного производства клубники. Судя по времени года, тепличной. Но Саша не стал придираться по поводу недостаточной сладости и ароматности.
Сидел князь на почетном месте, справа от генерал-губернатора. То есть Строганова.
– У Его Сиятельства сады с лучшими сортами плодовых деревьев, ферма для разведения тонкорунных овец, оранжереи и поля клубники, малины и смородины, – с гордостью пояснил генерал-губернатор.
– Это можно только приветствовать, – улыбнулся Саша. – А что вы думаете об эмансипации, князь?
Прежнее воплощение клубничного плантатора и знатного коммуниста Грудинина, кажется, несколько смутилось.
– Это сложный вопрос, Ваше Императорское Высочество…
– Конечно, – кивнул Саша, – но постараюсь понять.
– Неверно считать крепостное право – рабством… – начал князь.
«Ну да! – подумал Саша. – Это другое».
– Не только крестьяне работают на помещика, но и помещик поддерживает крестьян в годы неурожая, – объяснил Гагарин. – Я устроил своё хозяйство, но и крестьяне научились выращивать клубнику на своих полях, и вполне довольны. Всё возим в Москву и продаём здесь. И я, и они получаем свой доход. И всё работает. Зачем же это разрушать? Мы все будем разорены: не только я, но и освобожденные крепостные. У России свой особый путь, к чему нам рабски подражать Европе.
Саша сдержанно улыбнулся. «Ну, конечно! Наше исконное рабство во имя свободы от богомерзкой Европы».
– Не всё к нам можно пересадить и не всё на нашей почве приживется, – продолжил князь. – У нас рабочих рук не хватает. Откуда их взять? Кто будет обрабатывать мои сады? Наёмные работники? Но они слишком дороги. Да и не найдёшь!
«Понятно, – подумал Саша, – Клубничному Совхозу имени Ленина без крепостных никуда. За неимением таджиков».
Дворянство смотрело на князя сочувственно и явно подписывалось под каждым словом. Саша заподозрил, что мизансцена вообще подстроена, и старика специально подсадили к нему поближе, чтобы он резанул царскому отпрыску всю правду-матку, ибо дедушка старый, ему всё равно.
– Если говорить без обиняков, так называемая «эмансипация» – это просто конец дворянского сословия, – резюмировал князь.
– Это у князя с его образцовым хозяйством! – вмешался дворянин помоложе, но тоже в летах. – А в основном и денег негде взять на устройство имения на современную ногу. При всеобщем обеднении дворянству не выдержать нового порядка, не имея кредита. А где у нас частный кредит? Нет его! Да никакого нет. Правительство истощило банки на свои надобности. Большинство дворян будет вынуждено продать имения.
Саша припомнил, что его фамилия Оленин, и он в чине полковника. Ну, да, старый солдат храбрости необыкновенной.
– А выкупные платежи? – поинтересовался Саша.
– Их не на что не хватит, – сказал дворянин. – Даже с долгами расплатиться. А если и расплатимся, останемся ни с чем.
– Поэтому кое-кто уже заложил свои имения, – продолжил князь, – а деньги перевёл в европейские банки.
– Не очень патриотично, – поморщился Саша.
– А куда деться! – развел руками Гагарин. – Мы не своей волей оказались в этом положении.
– Были полными хозяевами в своих имениях, – продолжил Оленин. – А теперь что? Чувствовать себя связанными по рукам и ногам? Оглядываться на закон, не нами писанный?
– Не вижу ничего плохого в законе, – заметил Саша.
– Это смотря какой закон, – вздохнул князь. – Разве не мы должны решать судьбу нашей собственности? Государь у нас, вроде, и спросил, но делает всё по-своему. До закона ещё дорасти надо. Крестьяне почти в первобытном состоянии, Ваше Императорское Высочество, они темны не образованны, не готовы ни к свободе, ни к владению собственностью. Если сейчас и есть какой-то порядок в народе, с эмансипацией он совершенно разрушится.
– Что же добрые помещики, отцы родные, за триста лет не позаботились об образовании и просвещении подопечных? – спросил Саша.
– Заботились, – возразил князь. – И школы учреждали, и больницы.
– Значит, есть крестьяне, которые готовы? И их можно отпускать на свободу?
– Мало таких.
– Значит у тех помещиков, которые не учреждали школы, и подавно надо крещеную собственность отобрать, ибо не образовывают и не просвещают.
– Вы кажетесь себе логичным, Ваше Высочество, – проговорил князь, – но просто не понимаете всей опасности.
– Прежде надо уничтожить в народе пьянство, – добавил Оленин. – И образовать священников, чтобы могли вести за собой народ по пути просвещения и нравственности, как лютеранское духовенство.
– Интересная мысль, – улыбнулся Саша. – Можно вообще в протестантизм перейти.
– Я этого не говорил, – насупился Оленин. – Но им только посулили волю, и они уже принялись убивать помещиков! Знаете, сколько таких случаев?
– Убивают тех, кто поддерживал в голодное время и строил школы в имениях?
– По-всякому, – сказал Оленин. – Только вашей юностью можно объяснить веру в благодарность нашего тёмного народа.
– Вместе с дарованием крестьянам вольности государь подпишет многим тысячам помещиков смертный приговор, – резюмировал князь. – Миллион войска не удержит крестьян от неистовства.
– Может быть, сначала освободить дворян и дать им политические права? – поинтересовался Оленин и побледнел, испугавшись собственной смелости.
– Я не против, – сказал Саша. – Думаю, вы знаете.
– Читали, – признался Гагарин. – Но вы вообще уничтожаете сословия в вашей конституции! Тогда дворянство, потеряв всякое значение и власть, сравняется с другими классами народа, раствориться в его огромной массе и исчезнет без следа.
– Я уничтожаю не сословия, а перегородки между ними, – возразил Саша. – Некий билль о правах вы бы сочли достаточной компенсацией за потерю крепостных?
– Некоторой компенсацией, – уточнил князь. – Мы бы не хотели, чтобы за нас решали вопросы, которые нас напрямую касаются.
– Парламент? – спросил Саша.