Олег Волховский – Царь нигилистов - 5 (страница 3)

Саша почувствовал на себе чей-то взгляд. Буквально в пяти метрах стоял купец Козьма Терентьевич Солдатенков. Сашина физиономия была не столь раскручена, как у Папа́ и Никсы, и он надеялся остаться неузнанным, но похоже тщетно. Солдатенков сдержанно поклонился. Саша приложил палец к губам. Купец кивнул.

Толпа начала истово креститься и кланяться в пояс. Саша успевал за ними слабо, да и пальцы привычно норовили сложиться в троеперстие.

Наконец, присутствующие кинули перед собой подручники, пали на колени и склонились в земном поклоне. Сплошной ряд спин и частей тела с менее благородным названием живо напомнил Курбан-Байрам в Москве на проспекте Мира.

Ульяна Афанасьевна, конечно, предупредительно положила подручники и перед ним, но Саша не смог себя заставить и вжался в стену. Присутствующие кажется были погружены в молитву и не особенно замечали окружающее.

Она-то заметила, естественно, и, поднявшись на ноги, посмотрела с упреком.

Где-то за колоннами, по другую сторону от алтаря, Саша заметил фиолетовую полотняную палатку с золотыми парчовыми дверями, похожую на шатёр Шамаханской царицы из мультфильма «Золотой петушок». Вскоре к палатке начала выстраиваться очередь из священников и детей. Саша никогда бы не догадался зачем, если сам не стоял к причастию каждое воскресенье.

Служат, конечно, обедню. Саша усмехался про себя. Народ русский, может, на рожон и не попрет, но как обойти дурацкий закон всегда придумает.

– Это походная церковь атамана Платова, – шепотом пояснила Мария Федоровна, проследив за его взглядом, – он всегда возил её в своем обозе, а потом завещал Рогожскому кладбищу.

– Граф Платов был старовером? – спросил Саша.

– Конечно, – шепнула тигрица, – об этом все знают.

Новость показалась Саше сомнительной. Прежде всего потому, что он раньше об этом не слышал, да и у Лескова старообрядчество Платова, много помогавшего Левше, нигде не упоминалось.

Но то было при либеральном Александре Павловиче, так что чем черт не шутит.

– Святые дары там освящаете? – спросил Саша.

– Вы не говорите об этом, хорошо? – попросила Мария Федоровна.

– Не скажу, – пообещал он.

Ближе к концу службы к Морозовым просочился старик в черных одеждах до пят. На голове – черное покрывало, отороченное красной тесьмой по краям, в одной руке лестовка, в другой клюка. Скрюченные пальцы обтянуты жёлтой, словно пергаментной кожей. Седая борода до середины груди, горящий взгляд.

Савва Васильевич и всё его семейство почтительно поклонились старику.

А тот подозрительно посмотрел на Сашу.

– Отрок кто тебе? – спросил он Морозова.

– Правнук мой: Саша, – объяснил Савва Васильевич, – Елисея, старшого моего, внук.

– Правнук значит? – переспросил черный старик. – У французского курафера стрижется правнук-то! И земных поклонов не кладёт. Говорил я тебе Савва: не доведут миллионы твои до добра!

– Накажу Елесе, – вздохнул Савва Васильевич, – чтоб за внуками смотрел получше.

– А что говорят, что царевич у тебя ночевал? – поинтересовался старик.

Саша напрягся.

– Правду говорят, – признался Морозов. – Ночевал, не побрезговал.

– Не им, немцам, нами брезговать! – сказал чернец.

– То государев сын, – заметил Савва Васильевич.

Старик окинул Сашу взглядом. И покосился на запечатанный алтарь.

Поморщился.

– Иконы там в алтаре гниют и ризы тлеют! Да что им немцам!

Глава 2

– Не я запечатывал, – вмешался Саша. – Но я распечатаю. А национальность не кровь, отче. Национальность – это язык, на котором человек думает. Я думаю по-русски.

Старик хмыкнул, с сомнением покачал головой и величаво удалился, стуча клюкой по каменному полу.

Сразу после литургии начиналась вечерня, во время которой ожидалось «падение ниц» и пребывание в оном состоянии в течение минут что ли сорока. Сашу честно предупредили, и он решил данным мероприятием манкировать, тем более что рисковал опоздать на дворянский обед. Ибо миновал полдень.

То есть поезд благополучно ушёл.

Обратно он вернулся в карете Морозовых, с извозчиком их же, но высадили его за углом.

В конце переулка мелькнула чья-то тень. Он и не сомневался, что его уже ждут.

Строганов встретил внизу, у парадной лестницы.

– Вы следите за мной граф? – поинтересовался Саша.

– Понимаете, в вашем возрасте легко совершить ошибку, за которую потом придётся расплачиваться всю жизнь, – заметил Строганов, – и мой долг подданного удержать вас от этого.

– Плохая эпидемиологическая обстановка? – предположил Саша.

– Эээ… – протянул граф, – да.

– Спасибо, что предупредили. Буду знать.

– Впрочем, когда мне доложили, с кем вы уехали, я полностью успокоился на этот счет.

– Гогель знает? – спросил Саша.

– Я ему не говорил.

– Как у него настроение? Рвёт и мечет?

– Ну-у… Говорит, что вы были обычным мальчиком, а на enfant miraculeux он не рассчитывал.

Как будет «вундеркинд» по-французски Саша уже выучил.

– Льстит, – прокомментировал он.

– Не совсем, – улыбнулся Строганов. – Григорий Федорович ещё добавил, что вы были просто упрямым, а стали неуправляемым.

– Я не нуждаюсь во внешнем управлении, граф, ибо сам для себя являюсь тем ещё тираном. Не развлекаться ездил. Кстати, перенесли приём?

– Да.

– Спасибо! Я в вас не ошибся.

– Я вас провожу до вашей комнаты? – спросил Строганов.

– Спасибо за поддержку, – кивнул Саша.

Гогель ждал на пороге.

– Александр Александрович, где вы были? – с порога спросил он.

– Где может быть верующий человек в Троицын день? – удивился Саша. – Службу стоял естественно.

– Зачем надо было для этого исчезать из дома?

– Боялся, что вы не одобрите мой выбор храма, Григорий Федорович.

– И где была литургия?

– На Рогожском кладбище.

Гогель на минуту потерял дар речи.

– У раскольников? – переспросил он.