Олег Волховский – Царь нигилистов - 5 (страница 2)

– Символы можно очень по-разному трактовать, – политкорректно заметил он, – и спорить об этом до бесконечности.

В карету вернулись тигрицы.

Старшая держала в руках два квадратных коврика из ткани примерно тридцать на тридцать сантиметров. Коврики напоминали маленькие стеганые одеяла и были сшиты из разноцветных кусков ткани: черных, розовых, малиновых и темно-красных с белыми «огурцами». Только квадраты были расположены не как на шахматной доске, а один в другом, под девяносто градусов друг к другу.

Саша предположил, что здесь потрудилась морозовская фабрика, а, может, и гучковская.

– Держите подручники, Ваше Высочество, – прокомментировала Ульяна Афанасьевна. – Земные поклоны-то класть умеете?

К земным поклонам Саша был психологически не готов.

– А без этого никак? – поинтересовался он.

Савва Васильевич покачал головой.

– Заметят сразу!

– Можем отвести вас обратно, – предложила Мария Федоровна, – мы недалеко уехали.

– Нет уж! – сказал Саша. – Перед Богом же, не перед человеком.

Ульяна Афанасьевна окинула взглядом новоявленного юного старовера и с сомнением посмотрела на мужа.

Тот вздохнул.

«Интересно, что не так», – подумал Саша.

– Один подручник под колени кладут, другой под руки, потому что нельзя грязными руками молиться, – объяснила старшая тигрица.

– Мы за колонной встанем, – сказал Савва Васильевич. – Народу много, кто там заметит.

– Никогда за колонной не стояли, – заметила Мария Федоровна.

– Не потащат же силком к царским вратам, – успокоил Тимофей Саввич.

В архитектуре храма Покрова Пресвятой Богородицы, что в Рогожском посёлке, не было ровно ничего старорусского. Он больше походил на дворянский особняк, ибо имел два портика (один над другим). Верхний портик опирался на пилястры, а нижний на невысокие круглые колонны в количестве шести штук. Более того, в высоких дверях, увенчанных арками, имелись стеклянные кружева, похожие на витражи, но не цветные, как любят католики, а прозрачные.

Сооружение венчал круглый купол, и над ним маленькая башенка с единственной золотой маковкой и крестом.

Смотрелось это всё очень даже. Никак Гучков с Морозовым миллионы приложили.

Выкрашено архитектурное чудо было в ярко-жёлтый цвет.

– Матвей Казаков строил, – просветила образованная младшая тигрица.

Значит, до Морозовых.

Народу действительно было изрядно: дамы в зелёных сарафанах и платках и джентльмены в черных молельных кафтанах. Уважаемую семью пропускали вперед, а Морозовы, держали Сашу в центре компании, закрывая собой неведомое ему несоответствие старообрядческому идеалу.

Внутри храм был украшен тонкими берёзками у иконостаса и возле колонн. По полу рассыпала свежая трава. Так что запах стоял, как на сенокосе.

К амвону всё же подошли. По золотому иконостасу, поверх икон шёл толстый шнур, завязанный на вратах брутальным узлом с большими сургучными печатями, и над них висел ржавый амбарный замок.

– Это и есть запечатанный алтарь? – тихо спросил Саша.

– Да, – кивнул Савва Васильевич, – батюшка ваш сказал: «Если не переходят в единоверие, то и алтари им не нужны».

Саша вздохнул и промолчал.

Они отошли в сторону, за колонну, и Саша начал украдкой разглядывать храм из-за широких купеческих спин.

Толстые прямоугольные колонны были расписаны в древнерусском стиле, огромные бронзовые люстры свисали с церковного свода, сквозь высокие окна бил утренний свет. Так что свечи в люстрах были потушены, однако горели в подсвечниках перед иконами.

К запаху травы примешивался медовой аромат воска.

– Сразу после постройки он больше был, – заметила Мария Федоровна, – и оказалось, что он больше Успенского собора в Кремле. Тогда Екатерина Вторая приказала восточную алтарную часть сломать, вместо пяти глав сделать одну и понизить шпиль. Вот и получилось так приземисто.

– Всё равно красиво, – возразил Саша.

У запечатанных царских врат появился священник в зеленом одеянии, к аромату свежей травы примешался запах ладана, и дьякон пропел: «Миром Господу помолимся!»

Савва Васильевич поднял указательный палец вверх, как Иоанн Предтеча, мол, сейчас слушайте внимательно, Ваше Высочество.

И дьякон продолжил:

– О Державном Государе нашем императоре Александре Николаевиче, о супруге его Государыне Императрице Марии Александровне, о матери его Государыне Императрице Александре Фёдоровне, господу помолимся!

– Господи помилуй! – подхватили на клиросе.

Саша, которого целый год каждое воскресенье таскали в церковь, и который сотни раз слышал эту молитву, припоминал, что у «никониян» она звучала немного иначе и содержала перед титулами эпитеты «благочестивейший» или «благочестивейшая». Но не стал придираться по мелочам.

– О Государе Цесаревиче и Великом Князе Николае Александровиче и о всем Царствующем Доме Господу помолимся! – продолжил дьякон.

И Савва Васильевич выразительно посмотрел на Сашу, мол, вот, а вы сомневались! Мы государю императору несмотря ни на что шибко преданные.

Хотя Саше казалось, что единственное желание, которое может быть у местного общества, это насрать Папа́ в корону. И хороша ли подобная покорность? Может, лучше в корону насрать?

– Я услышал, – кивнул он.

– Только вы не говорите государю, Ваше Высочество, что у нас священники в ризах, – шёпотом попросил старший Морозов. – Запрещены нам ризы. «Публичное оказательство раскола», – говорят.

– Не скажу, – пообещал Саша.

Приглушенно запел хор. Как-то непривычно, иначе, чем у «никониян».

– А почему так тихо? – вполголоса спросил Саша.

– Запрещено нам петь, – объяснил Савва Васильевич. – «Публичное оказательство».

– Ну, какое же публичное, если в церкви?

Морозов вздохнул и пожал плечами.

– Пусть в полную силу поют, – попросил Саша. – Я не скажу.

Морозов шепнул что-то Ульяне Афанасьевне, а она, видимо, передала другим.

И хор грянул.

Без полифонии, на один голос, и только мужские голоса. Звучало примерно, как «Вставай страна огромная!»

Уж не вдохновлялся ли автор старообрядческими песнопениями?

Сейчас все сойдут с клироса, облачатся в кольчуги, подпояшутся мечами и пойдут на смертный бой.

– У вас женщины в храме не поют? – спросил Саша.

– Не поют, – кивнул Морозов. – Ибо сказал апостол Павел: «Женщина в церкви да молчит!»

Саша подозревал, что в семьях у них несколько иная ситуация.

– Это знаменное пение, – пояснил Савва Васильевич, – по крюкам поют.

– По крюкам?

– Не по нотам, – объяснила Мария Федоровна, которой вообще-то положено было молчать, – у нас своя нотная грамота.

Но Морозов-старший только важно кивнул.