Олег Волховский – Царь нигилистов - 5 (страница 6)

– Звучит отлично, – сказал Саша. – А у крестьян есть деньги на немедленный выкуп, если их нет даже у помещиков?

– Выкупные платежи должно взять на себя государство.

«Ну, конечно! – подумал Саша. – Все мы рады запустить лапу в казну».

Но вслух выразился политкорректнее:

– Государственный бюджет – тоже не бездонная бочка, особенно после Крымской войны.

– Можно разложить это бремя на все сословия. Например, в виде особого налога.

– Можно, но не все будут довольны.

– Александр Александрович! – вмешался Гогель, – Нам пора идти, иначе мы опоздаем.

– Хорошо, – кивнул Саша. – Пойдёмте, Алексей Михайлович! Если вы, конечно, не против проехаться до Николаевского вокзала в компании графа Строганова, генерала Гогеля и меня.

– Ну, что вы! Сочту за честь.

И разговор продолжился в карете.

– Все не могут быть довольны, – сказал Унковский. – но эмансипация – только начало. Быт сословий не может быть улучшен без преобразования существующего порядка администрации, полиции и суда… – заметил Алексей Михайлович.

– А без эффемизмов? – попросил Саша.

– Нужно учредить независимую судебную власть, то есть суд присяжных, и судебные учреждения, независимые от административной власти, со введением гласного и словесного судопроизводства.

– Судебная реформа будет. Подождите.

– Вы уверены, Ваше Высочество?

– Абсолютно. Лет через 5-7.

– Долго ждать.

– Не всё сразу, Алексей Михайлович. Это слишком серьезно, чтобы учредить одним указом.

– Да, Ваше Высочество – это работа не для одного человека. Поэтому нужно образовать хозяйственно-распорядительное управление, общее для всех сословий, основанное на выборном начале.

– Алексей Михайлович, называйте вещи своими имени. Я вас точно никуда не сошлю. А вот папа́ не готов к парламенту. Мне ли не знать! Буду писать вам письма, если окажетесь на гауптвахте. Если, конечно, не в соседней камере. Ну, тогда будем перестукиваться.

Унковский усмехнулся.

– Мы ничего противозаконного не делаем.

– В нашей стране это не всегда спасает, – возразил Саша.

– К сожалению, да, – согласился Унковский. – И последнее. Надо дать возможность обществу путем печатной гласности доводить до сведения верховной власти недостатки и злоупотребления местного управления.

– Почему же только местного? – поинтересовался Саша. – Свобода слова – так свобода слова! Я-то подписываюсь под этим, Алексей Михайлович. Только папа́, к сожалению, не подпишется.

Они уже подъезжали к вокзалу.

– Я хотел бы пересказать вашу программу государю в качестве мнения части дворянства, – сказал Саша. – Я могу на вас ссылаться?

– Да, конечно.

– Тогда до встречи в Алексеевском равелине.

– Не думаю, что настолько…

– Будет надеяться, – сказал Саша.

Тем временем карета остановилась. Они спустились на мостовую.

И Саша пожал руку Алексею Михайловичу.

– Спасибо, что выслушали, – сказал Унковский.

– Вас было гораздо приятнее слушать, чем князя Гагарина, несмотря на успехи его клубничного бизнеса.

Саша подумал о том, что оба встреченные сегодня предводителя дворянства совсем не похожи на Воробьянинова Ипполита Матвеевича. То ли народ измельчает в ближайшие полвека, то ли образ у Ильфа и Петрова получился совершенно карикатурным. Кису Воробьянинова можно было представить цитирующим малоизвестных поэтов эпохи декаданса, но не Торквиля. Да и подписаться под либеральной программой Унковского он бы вряд ли решился. А Унковского невозможно было представить просящим милостыню на трех языках. Он бы лучше в Белую армию пошёл.

– Спасибо за поддержку, – сказал Саша. – Нам памятники-то не поставят, Алексей Михайлович. А если и поставят, то снесут. На русской земле памятники либералам долго не стоят. У нас предпочитают либо бунтовщиков, либо холопов, либо тиранов.

– Почему вы так думаете?

– Потому что русский человек всегда ищет в свободе что-то ещё, кроме неё самой: то разгула, то власти, то земли, то денег, то покоя. А свобода – это только свобода. И больше ничего.

В советской школе Сашу научили, что крестьянская реформа была проведена в интересах помещиков. А она вообще не в их интересах. Даже либеральные Унковские недовольны величиной крестьянских наделов: больно велики.

И Саша вспомнил карикатуру в учебнике истории, где крестьянин стоит на своем наделе одной ногой, потому что вторую поставить некуда.

Как же трудно царю проскочить в игольное ушко между крестьянским бунтом и дворянским заговором!

Возле поезда собралась толпа: его знакомые студенты, полузнакомые студенты и совсем незнакомые, ректор Альфонский, Морозовы, Гучков, Солдатенков, Крестовников, Мамонтов. В утечке информации Саша был склонен винить купечество.

Младшая тигрица Мария Федоровна держала высокую серебряную клетку, в которой вместо канарейки свернулся клубочком маленький рыжий котенок, судя по степени пушистости, родственник того роскошного котяры, который спал у Саши в ногах, когда он гостил у семейства Саввы Васильевича.

– Это вам, Ваше Императорское Высочество! – с поклоном сказала тигрица.

Котёнок вскочил на лапы, выгнул спину и зашипел. А Саша вспомнил соответствующую сцену из мультфильма про Малыша и Карлсона, где Фрекен Бок приносит кошку Матильду в похожей клетке.

На этом подарки не закончились.

Ректор Альфонский преподнёс трехтомник Джона Локка на английском языке и графический портрет философа, а Гучков – лучшую шаль со своей фабрики для государыни и целый набор свертков с тканями для августейшей фамилии.

Мама́, вроде, шалей не носила, но маркетинговый приём Саша оценил. Сам бы так сделал.

Он оставил себе кота и первый том Локка на почитать в дороге, а остальное поручил камердинеру Кошеву.

– Вещи с нами? – на всякий случай спросил Гогель.

– Так точно, Ваше Превосходительство! – отчитался камердинер. – Все на месте.

Они сели на бархатные сиденья купе, дебаркадер, платформа и толпа провожающих поплыли назад, а в приоткрытое окно подул теплый вечерний ветер.

Вдоль дороги шумели леса с последними отцветающими рябинами и зацветающими липами, и воздух был наполнен их сладковатым ароматом, смешанным с запахом хвои и одуванчиков.

Саша откинулся на сиденье и открыл Локка. «Two Treatises of Government», – гласило название. То есть «Два трактата о правлении». Тот самый труд, за который Джон Локк считается отцом политического либерализма. Альфонский знал, чем угодить гостю.

Тут кот поднял голову, навострил уши, сказал: «Мяу!» и поскреб когтями пол в клетке.

– Как назовете, Александр Александрович? – поинтересовался Гогель.

– Генрих Киссинджер, – сказал Саша.

– «Генрих Киссинджер»? – переспросил Гогель. – Почему?

– Очевидно же, что Киссинджер, – пожал плечами Саша. – А «Генрих» – имя такое мягкое и пушистое.

– Ну-у, – протянул гувернёр.

Но возражать не стал.

Кот сказал: «Мяу» ещё раз.

И принялся непрерывно и занудно мяукать и скрести клетку.