Олег Волховский – Царь нигилистов - 4 (страница 9)
Саша хмыкнул.
– Не проверял. Хотя я бы не удивился.
– Папа́ никогда не позволит тебе на ней жениться.
– Ты очень забегаешь вперед.
– Да? Так в чем дело?
– Меня просто бесит тот факт, что человека можно презирать за то, что у нее бабка – турецкая пленница. По-моему, за это надо прощения попросить.
Никса приподнял брови и слегка улыбнулся.
– Кстати, а кому письмо?
– Турецкому султану, естественно! Какой еще «Sir» может помочь с архивом Османской империи?
– Я так и подумал, но решил уточнить. Я, в общем, не сомневаюсь в твоей способности доконать турецкого султана.
– Ты лучше грамотность и стиль посмотри.
– Ну, что? Ты здорово продвинулся меньше, чем за год. Почти без ошибок.
– Почти?
Никса взял карандаш и исправил пару мест.
– Спасибо! – сказал Саша.
– Найдешь способ ему передать?
– Это вообще элементарно! Кстати, не понимаю, почему мы так себя ограничиваем. Немецкие принцессы прекрасны, конечно. Например, если на Тину Ольденбургскую посмотреть. Но есть же дочки Властителя Поднебесной, с маленькими ножками, маленькой грудью и губками, подобными лепесткам пиона, умеющие писать кисточкой на шелке тысячи замысловатых иероглифов. Есть изящные дочери Микадо в кимоно, расписанными цветами лотоса, с разноцветными нижними юбками, воспетыми Мурасаки Сикибу, под бумажными малиновыми зонтиками, с высокими прическами, где в копне черных волос, среди шпилек из золота и нефрита, можно спрятать кинжал для защиты чести.
Саша уже хотел упомянуть про чайную церемонию и икебану, в которых тоже понимают прекрасные японки, но брат перебил.
– Воспетыми кем?
– Мурасаки Сикибу. Это японская писательница, одиннадцатого, кажется, века от рождества Христова.
– Но они варвары! – возмутился Никса.
– Народ, в одиннадцатом веке давший миру писательниц, согласись, как бы не совсем варвары. У нас были писательницы в одиннадцатом веке?
Крыть брату было нечем.
– Еще немного и ты к негритянкам перейдешь. Прекрасные дочери Эфиопии и Алжира!
– Я бы перешел, да царь Соломон уже сказал все до меня. Как там о царице Савской? «Черна я, но красива, как шатры Кидарские, как завесы Соломоновы».
– На всех картинах царица Савская белая, – заметил Никса.
– Художники были расисты. Или не знали текст. Или Суламифь из «Песни песней» и Царица Сабы – разные женщины. Кстати, эфиопские евреи фалаша, которые считают себя потомками царя Соломона и царицы Савской – вполне себе черные.
Никса подпер подбородок кулаком и посмотрел насмешливо.
– Сейчас о еврейках речь пойдет?
– Ну, как мой грешный язык может коснуться небесной красоты Богоматери и учениц Христа?
У себя Саша переписал письмо султану на чистовик, вложил в конверт, запечатал и положил в другой конверт вместе с письмом дяде Косте.
«Письмо султану личное, – приписал он Константину Николаевичу, – но не особенно секретное, оно касается происхождения Александры Васильевны Жуковской и написано так, что никак не сможет ухудшить отношения между нашими странами, только улучшить».
В самом конце апреля приехал профессор Николай Иванович Пирогов.
Знаменитый хирург служил попечителем Киевского учебного округа, однако медицины не оставлял и дважды в неделю принимал больных, не беря за это денег, и оплачивая лекарства из своего кармана. Так что в его приемной всегда стояла толпа бедняков с небольшой примесью публики более состоятельной, но готовой терпеть простолюдинов ради Пирогова.
Признаться, Саша побаивался этого визита. Неугомонный Пирогов всегда резал правду-матку, не любил терять времени и мог совершенно спокойно, не прощаясь, уйти со светского приема, если считал его бесполезным.
Поэтому Саша встретил гостя у дверей покоев Никсы вместе с лакеем. И подумывал, не принять ли у профессора пальто. Или это слишком?..
Пирогов избавил его от тяжелого выбора, явившись по случаю теплой погоды вообще без шинели, но не в положенном ему по чину генеральском мундире, а в поношенном рыжеватом сюртуке и видавших виды сапогах.
Профессор был невысок, обладал обширной лысиной, полностью открывавшей макушку, редкими волосами, зачесанными на виски, выпирающим бритым подбородком и усами с бакенбардами по здешней моде. Лоб пересекала пара тонких горизонтальных морщин, а из-под надбровных дуг остро и сосредоточенно пылали глаза.
– Ваше Императорское Высочество! – сказал гость.
И вполне прилично поклонился.
– Я прежде всего должен извиниться, любезнейший Николай Иванович, – сказал Саша.
Профессор посмотрел с некоторым удивлением.
– Я оторвал вас от больных и вашей службы и заставил ехать за тысячу с лишним верст ради моего брата. И я ужасно рад, что вы согласились.
И он заключил Пирогова в объятия, для чего ему пришлось несколько нагнуться: четырнадцатилетний Саша был выше почти пятидесятилетнего хирурга.
– Ну, как я мог отказаться! – с чувством сказал гость. – За кого вы меня принимаете, Ваше Высочество! Не поехать к спасителю моего ученика?
Саша усмехнулся.
– Прекрасно, что вы цените во мне именно это.
– Ну, где больной? – спросил профессор, прервав затянувшийся обмен любезностями.
Лакей распахнул двери, и они вошли в покои Никсы.
Брат сидел за столом, покрытым синей бархатной скатертью, и ответил кивком головы на поклон врача.
– Мне остаться? – спросил Саша.
– Да, Саш, – ответил Никса. – Останься.
И стал расстегивать ворот гусарской курточки.
Профессор сел напротив.
Глава 5
Пожалуй, стало хуже, язвы потемнели и увеличились в размерах. И чешуек прибавилось.
Профессор смотрел на воспаление, даже не дотрагиваясь до ран.
– По крайней мере, диагноз верен, – заключил он. – Так что должно помочь.
И выписал рецепт на клочке бумаги.
– Можно? – спросил Саша.
И потянулся за рецептом.
Пирогов усмехнулся и пожал плечами.
Рецепт был написан малопонятным медицинским почерком.
Саша поискал вызубренное со школьной скамьи слово «hydrargirum», но сдался. Зато присутствовало нечто, начинающееся на «s».