Олег Волховский – Царь нигилистов – 2 (страница 15)

– Ты это серьезно относительно американской свободы слова? – спросил Никса.

– Абсолютно. Если к власти приходит человек с собственной легитимностью, он может легко подмять под себя парламент. Поэтому парламент вообще не должен иметь право ограничивать гражданские свободы. Чтобы Зверь, который воссядет на трон, не смог уничтожить гражданское общество.

– Значит, гражданское общество тебе тоже затем, чтобы ограничивать власть монарха? – спросил Никса.

– Чтобы ограничивать власть потенциальных тиранов.

– Что такое собственная легитимность?

– Авторитет, независящий от закона и обычая. Например, человек войну выиграл, экономику поднял, умеет хорошо говорить зажигательные речи.

– Понятно, – сказал Никса. – Твой случай.

– Да какая у меня собственная легитимность!

– Саша, не лицемерь! Все ты прекрасно понимаешь.

– Я не лицемерю. Они в восторге вовсе не от того, что я говорю, а от того, сколько мне лет. Если я через пять лет буду говорить тоже самое – это уже никого не впечатлит.

– Представил. Все равно смело.

– Для того, чтобы что-то смелое сказать, много ума не надо. Ничего, кроме смелости.

– А для теоремы Гаусса?

– Теорема Гаусса – это вообще элементарная вещь.

– Интеграл по поверхности?

– Тебя учили высшей математике?

– Нет, пока.

– А что ты тогда вообще комплексуешь? С первого раза запомнил!

– Но не понял, что это.

– Очень просто. Проще только производная. Что такое производная знаешь?

– Слышал где-то.

– Это скорость изменения функции.

– Гм… – сказал Никса.

– Тогда начнем с предела последовательности. Николай Васильевич, у вас листочек есть?

– Листочек есть, – сказал Зиновьев. – Только что вы сейчас увидите?

– Факт, – согласился Саша.

И посмотрел на совершенно черный лес и чуть более светлое небо над верхушками деревьев.

– Ничего не увидим. Но предел последовательности – это настолько просто, что можно и без листочка.

К Петергофу Саша добрался до теоремы о двух милиционерах, которая у него на ходу превратилась в теорему о двух полицейских.

– Вот, Никса, есть три последовательности. И каждый член второй последовательности больше соответствующего члена первой и меньше третьей. Как двое полицейских на узкой улице, которые ловят преступника.

– Поймают?

– Если преступник между ними, то обязательно поймают. То есть, если две крайних последовательности сходятся к одному и тому же числу, то и средняя сходится к тому же числу.

Да! 179-ю школу не пропьешь. Даже, если потом всю жизнь занимался юриспруденцией.

– Понял? – спросил Саша.

– Да, – кивнул брат.

– С осени у нас уроки?

– С середины сентября.

– Расскажешь это преподу, он упадет.

– Преподу?

– Преподавателю. Кто у нас будет по матеме?

– Сухонин, полагаю. Сергей Петрович. Вряд ли что-то изменится.

– Он обречен, – сказал Саша.

Никса и правда был неплох. Саша подумал, а не применить ли к брату метод Константинова, по которому их учили в 179-й. И с тоской вспомнил листочек под названием "Предел". С эпиграфом: "Но ближе к милому пределу Мне все б хотелось почивать...." и задачки, вроде "Доказать теорему Коши".

Потянет интересно?

– А доказывать сам будешь, – сказал Саша. – Что я тебе нанялся репетитором работать!

– Попробую, – сказал Никса.

Ландо въехало в парк Александрия и свернуло к Фермерскому дворцу.

– Николай Александрович, Александр Александрович, я буду вынужден доложить государю о вашем разговоре, – предупредил Зиновьев.

– Николай Васильевич! Если бы я хотел, чтобы это ни в коем случае не дошло до папá, я бы нашел способ поговорить с Сашей наедине, – заметил Никса.

***

Борис Николаевич Чичерин вернулся домой до рассвета.

Зажег свечи. Тени от подсвечника, чернильницы и перьев заколебались на столе.

Достал журнал в светлом кожаном переплете. Проставил дату.

"Посетил очередной четверг у Ее Императорского Высочества, – записал он. – Младший Великий князь поражает. – Когда вы с ним разговариваете, полное впечатление, что он ваш ровесник. Отличная ясная речь, яркие, четкие формулировки. Неплохая начитанность. Я студентов таких мало видел, не то, что гимназистов.

В то же время крайний радикализм некоторых суждений обличает в нем отрока. Чего только стоит абсурдное требование избирательных прав для женщин!

Здесь же важно не только право, но и способность! Никто ведь не выступает за то, чтобы дать избирательные права детям!

Ратовать за участие женщин в политике – это совершенно не понимать предназначения их пола. Что, впрочем, простительно для подростка его возраста.

То же о праве женщин на обучение в университетах. Полный абсурд! Вроде полетов на Луну.

В Цюрихе и Берне это есть, но только вольнослушательницами. И не на все факультеты! Медицинский я еще могу принять, но Великий князь не говорил об ограничениях. Он что их на физико-математический факультет собирается принимать? Кто же их учить согласится!

Вместе с тем, Великий князь Александр Александрович напомнил мне другого сторонника женского равноправия: Джона Милля, который в шесть лет написал свои первые работы по истории, до десяти прочитал основные диалоги Платона, а в двенадцать начал изучение высшей математики.

Но до этого лета Великий князь не проявлял выдающихся способностей и считался, куда менее талантливым, чем его старший брат.

Тем более удивительна, совершившаяся с ним перемена

Как же жаль, что не он…"

***

После возвращения от Елены Павловны Зиновьев места себе не находил.