Олег Волховский – Царь нигилистов – 1 (страница 7)

– Кстати, мы там были на освящении, – заметил он. – Не помнишь?

Саша помотал головой.

– Нет такой статьи, – сказал Никса. – Есть о богохулении и порицании веры.

– И на сколько потянет? – спросил Саша.

– Ссылка в Сибирь. По уложению 1845 года. Непублично же. Ну, и лишение всех прав состояния.

– Ни хрена себе!

– Можно двумя годами отделаться, если неумышленно.

– Двушечка, мать твою! Ну, вообще это полицейская провокация такие статьи класть рядом с нужником. А газеты «Колокол» у вас там не водится? Это более верноподданнически.

– Герцена «Колокол»?

– А есть еще какой-то?

– Ты раньше им не интересовался.

– Взрослею.

– Папá читает. Правда, его запретили.

– Есть многое на свете, друг Горацио, что запретят в Российской Федерации.

– Федерации?

– Ну, империи. В этой стране меняются только названия.

Голова вдруг вспомнила, что ей положено кружиться, и Саша тяжело опустился в кресло рядом с «братом».

– Как ты себя чувствуешь? – обеспокоенно спросил Никса.

– Как дома! То есть сейчас пройдет. Мне сидеть-то можно в твоем присутствии?

– Ну, я же не император. И мы не во Франции.

– Папá меня не разочаровал. Бывают, конечно индивидуумы, которые строят свою картину мира исключительно на основании докладов из Третьего отделения и при этом берутся чем-то править…

– Это ты про деда?

– Нет. Бывает и похуже. Я про то, что истинно великий государь просто обязан читать оппозиционную прессу. Для расширения кругозора. Наверняка у папá в рабочем кабинете в ящике письменного стола, запертом на особый секретный ключ и сейчас томится в заключении последний номер «Колокола».

Никса усмехнулся.

– Да, в библиотеке лежит, я его тоже читаю.

– Поделишься?

– Ты очень изменился после болезни, – сказал он.

– Совсем опростился и говорю, как мужик?

– Мужики та-ак не говорят, – протянул Никса. – Но ты говоришь иногда странные вещи. И говоришь, как взрослый. Словно ты повзрослел на десять лет. Ты шутишь, дурачишься, а мне кажется, что это я младший брат, а ты старший.

– Никса, а у тебя есть «Уложение» 1845 года? Можно мне почитать?

– В библиотеке есть, я тебе пришлю.

– Буду благодарен. А то я чувствую у вас можно загреметь во глубину сибирских руд совершенно неожиданно для себя. Впрочем, когда здесь было иначе?

«Уложение» Саша, конечно, проходил в универе по «Истории отечественного права», но полностью не читал. Освежить в памяти было любопытно. Особенно в таком антураже.

Наконец, он смог подняться на ноги.

Митя попытался подставить плечо, но Саша остановил его.

– Не надо, я сам. Вы можете идти.

– Что ты Митьку прогнал? – спросил «брат», когда они остались одни.

– Твой лакей с какой частотой моется? Когда он подавал мне бульон, это было почти незаметно. Но опираться на него – не для моего обоняния.

И Саша подумал, что воспроизводить прошлое настолько фанатично есть некоторый перебор.

– Вообще-то он твой лакей. И раньше ты так не фыркал, – заметил Николай.

– Наверное, обострились чувства после болезни. Могу я его рассчитать или я несовершеннолетний?

– Ты несовершеннолетний, но не в том дело. Он вообще-то крепостной.

– Ах, да! 1858-й год. Во-от! Никогда от несвободы ничего хорошего не бывает! То есть выгнать в шею, точнее послать в баню, я его не могу. А, что делать тогда?

– Выпороть на конюшне.

– Он от этого чище станет?

Николай рассмеялся.

– Ладно, придумаю что-нибудь, – пообещал Саша. – Ты никогда не замечал, Никса, что, чем человек демократичнее, тем он демофобнее? Ты не находишь, что этот народ этой страны давно надо отправить в отставку за несоответствие занимаемой должности? Причем он всегда такой!

– С тобой стало гораздо забавнее, – заметил «брат».

Мыло, слава Богу имелось, и Саша вымыл руки и умылся.

Полотенца были такие же льняные, как то, которое ему подали в спальне.

– Никса, какое мое?

– С твоим вензелем.

– Ты думаешь, я его помню?

– Подумай.

Саша нашел полотенце с двумя переплетенными наклонными буквами «А».

– Это?

– А говоришь, что не помнишь!

– Я угадал.

Саша оглядел комнату. Большое зеркало было, но совсем в другой ее части, у окна.

И Саша подошел к нему.

Лучше бы он этого не делал!

Из зеркала на него смотрел некрасивый подросток лет тринадцати. С круглым лицом, слегка вздернутым носом и немного лопоухий. Так что стало совершенно ясным происхождение прозвища «Мопс». Физиономия эта больше подошла бы приказчику в лавке, а не принцу.

Он снова почувствовал слабость и оперся о зеркало рукой.

Подросток по другую сторону стекла соединил с ним ладонь: рука к руке.

Этого не могло быть никогда! Это не укладывалось ни в концепцию ролевой игры, ни в версию розыгрыша, ни в теорию заговора реконструкторов.