Олег Волховский – Царь нигилистов – 1 (страница 9)

– Нет Никса. Тебя я не видел в будущем.

– Был царь Николай Второй?

– Да, но это не ты.

– Почему ты так думаешь?

– Помню портрет. Лицо другое. И время не совпадает.

– Значит, я не буду править…

– Не знаю. Может быть, все еще можно изменить. Не относись к этому слишком серьезно. Подумаешь какие-то сны Веры Павловны!

– Что еще за Вера Павловна?

– Героиня романа Чернышевского «Что делать?» Видела сны о будущем. Ничего не сбылось!

– Чернышевский пишет романы? Он разве не только публицист?

– Может быть, он его еще не написал.

– Тоже мастрид?

– Нет, очень слабенькая вещица. Не читай, скукотища.

Никса расстегнул мундир, потом ворот на сорочке.

– Здесь очень жарко, – сказал он.

На шее под воротом горела лиловая язва.

– Что это у тебя? – спросил Саша.

– Тоже забыл? Золотуха.

– Как жаль, что я не король Франции!

– Не издевайся. Крайне мерзкая вещь.

– Извини.

– Значит, править будешь ты, – заключил Никса.

– Не думай, что мне очень хочется сесть задницей на этот вулкан.

– Почему вулкан?

– Никса, скажи, ведь есть уже какой-нибудь комитет по крестьянскому вопросу?

– Главный.

– Значит, папá уже ступил на эту кривую дорожку реформатора в России. Точнее зыбучие пески.

– Почему так мрачно?

– Потому что, если ты реформатор, то под дверью справа тебя будет ждать господин консерватор с табакеркой, потому что ты, мерзкий либерал и национал-предатель окончательно погубишь милую старину, традиционные ценности, скрепы и Россию вместе с ними. А слева тебя будет ждать гражданин прогрессист с офицерским шарфом, потому что ты, отпетый консерватор, не реформы проводишь, а половинчатую муть, а на каждый шаг вперед – на два отступаешь.

Никса усмехнулся.

– Это не смешно, Никса, – заметил Саша. – Как бы совсем. Потому что это еще не все твои радости. Потому что прямо по курсу, за дверью, тебя будет ждать товарищ революционер с браунингом в одной руке, а в другой – ну, естественно, с бомбой. Потому что народ и сам, без тебя, знает, какие ему нужны реформы, а ты, проклятый тиран, только мешаешь жить. И хрен ты с ним, что сделаешь, потому что он фанатик и человек обреченный. И петля твоя для него вроде Святого Георгия.

– Саша, потише! Что такое «браунинг»?

– Пистолет, – с некоторым удивлением пояснил Саша. – Американский, вроде…

– Может быть, Кольт?

– Пожалуй. Кольт – даже более революционное оружие, ибо делает людей равными.

– Крестьян не надо освобождать?

– Надо. Примерно сто лет назад.

– Папá убьют?

– Я постараюсь сделать все, чтобы этого не случилось.

– О нем помнят в будущем?

– Да. В основном, в положительном ключе. Но дьявол в деталях. Так что смотри выше.

– А о тебе что говорят? Каким запомнился император Александр Третий?

– Либералы кроют матом, консерваторы возносят на пьедестал.

– По-моему, это не ты, – заметил Никса.

– По-моему, тоже. Никса, знаешь, я сделаю все, чтобы императором стал ты. Я дров наломаю. К тому же ты гораздо харизматичнее. В будущей российской истории слишком много ужасного, чтобы позволить ей идти по проторенной дорожке. Ну, если только ты не влюбишься в какую-нибудь прекрасную полячку, не заключишь морганатический брак и не пошлешь нас всех на хрен.

Раздался мелодичный звон, и Никса вынул из кармана часы на цепочке. Откинул золотую крышку.

– Что докладывает твой недремлющий брегет? – поинтересовался Саша.

Глава 4

– Через полчаса семейный обед, – сказал Никса. – Половина шестого.

– Интересное время для обеда.

– При дедушке был в четыре.

– Одобряю Николая Павловича. С петрашевцами он, конечно, зря так, там вообще не было ничего, кроме разговоров, причем даже не особенно революционных. И декабристов мог бы не вешать по два раза, несмотря на завиральные идеи господина Пестеля. И бюрократию не разводить в таких количествах, и освободить крестьян всего на 70 лет позже, чем надо, а не на сто. А так и упрекнуть не в чем.

– В случае с декабристами было явное государственное преступление, – заметил Никса.

– Не спорю. Попытка насильственного захвата власти. Хотя, хотя… Ну, вышли, ну постояли. Ничего не сожгли, ничего не испортили. Каховский был неправ, конечно. Но в остальном – митинг, а не бунт.

– Угу! Вооруженный до зубов!

– До чего с тобой приятно дискутировать, Никса! Ты сразу видишь суть. Да, не по американской конституции. Собираться можно мирно и без оружия. Но сами брутальные америкосы на это плюют и могут собраться даже с автоматами и минометами… это оружие такое, потом объясню.

– Саша, войска, без приказа покинувшие место дислокации с оружием в руках, – несомненные мятежники. И отказ присягнуть законному государю – очевидный мятеж.

– Формально – да. Но, если подумать не декабристы виноваты и даже не Николай Павлович. А то, что Александр Павлович сначала обнадежил общество перспективой реформ, а потом отказался от модернизации.

Образованный класс оказался впереди власти и вошел с ней в клинч. Власть огрызнулась, распределила недовольных по сибирским рудникам и окончательно отказалась от модернизации. И государство объявило себя единственным европейцем в стране. Ну, да, в европейской ее части. Может и хотели бы устроить модернизацию – но не с кем. Результат: поражение в Крымской войне. Николай Павлович видимо понял, что он здесь не совсем ни при чем и устроил себе Endura.

– Что это?

– Ну, вот это я думал, что ты знаешь. Как бы не самоубийство. Альбигойцы морили себя голодом или ложились почти без одежды на холодный каменный пол, чтобы вызвать воспаление легких. По одной версии, Николай Павлович вышел в мороз принимать парад в летнем мундире и в результате смертельно заболел, по другой – принял яд.

– Ты не помнишь, как дедушка умирал? – спросил Никса.

– Нет, я ничего не помню. Мы при этом присутствовали?

– Да, мы стояли на коленях возле кровати. Он сказал отцу: «Сдаю тебе дела не в том порядке, в каком бы хотел». А мне: «Учись умирать!» И я до сих пор слышу его голос.

– Я дурак, – сказал Саша. – Прости. Только языком трепать умею.