Олег Волховский – Четвертое отречение 2 (Люди огня) (страница 6)

Впрочем, Даудова учителя мы увидели гораздо раньше. Точнее сначала мы увидели облако пыли и услышали отдаленный гул.

Дауд приказал шоферу остановить джип и вышел из машины. Все последовали его примеру. К нам приближалась процессия…

Дервиши. Все в темно синих шерстяных плащах, сшитых из кусочков. Лоскутные одеяла. Растянулись по дороге метров на двести. Я прикинул. Не менее четырехсот человек.

– Ху! Ху! Ху! – громко, с каждым шагом.

– Что они имеют в виду? – спросил я у Дауда.

– Творят зикр. Поминание Бога. «Ху» означает «Он», то есть Аллах.

Ах да! У меня это вызывало совершенно другие ассоциации.

– Ха! – выкрикнула процессия и остановилась.

– «Ха» – это последняя буква слова «Аллах», – прокомментировал Дауд.

Перед нами оказался хвост процессии. Здесь четверо дервишей несли открытый паланкин, в котором восседал старец с белой бородой и белыми волосами, напоминавший ветхозаветного пророка. Носилки почтительно опустили на землю.

– Ишк! – сказал старец по-арабски.

«Любовь».

– Барака, я Шахим! – ответил Дауд.

«Будь благословен, о, мой царь!»

И припал к ногам старца.

– Я выехал к тебе навстречу, – пояснил пир.

Интересно, откуда он знал. Учитывая сложности со связью. Но Дауд не удивился.

– Это мой муршид14 Сана'и, Абу-л-Маджд Мадждуд ибн Адам15.

Имя мне ничего не говорило, но, судя по выражению, с которым его произнес Дауд, это был очень крутой пир. На меня в упор смотрели глаза бессмертного.

– Ханака – гнездо для птицы «чистоты»16, это – розовый сад удовольствия и цветник верности, – проговорил пир. – Добро пожаловать!

Мы вошли. Ханака живо напомнила мне римские храмы константиновского стиля с неизменным внутренним двором, окруженным колоннадой. Здесь тоже был внутренний двор и тонкие колонны, поддерживающие арки. Как разрезанные пополам маковки церквей. За арками находились кельи дервишей. Дверей не имелось, только занавески на входе.

Нам выделили по келье. Пока мы с Марком осваивались на новом месте, Дауд пошел беседовать со своим наставником. Потом и нас позвали в общую комнату.

Сана'и и Дауд сидели на полу. Перед ними, на полу же была расстелена скатерть. Один из молодых муридов подавал чай.

Я не знал, как надо правильным образом приветствовать пира человеку, не являющемуся его учеником и сдержанно поклонился. Сана'и пригласил нас к столу.

– Мой учитель сказал, что Мария жива, – проговорил Дауд. – И она где-то здесь. Мы должны найти ее.

Я перевел взгляд на Сана'и.

– Почему вы так думаете?

– Это не тот вопрос, который вы хотели задать.

Я посмотрел ему в глаза, точнее он заставил меня посмотреть.

– Кто такие «люди огня»? – спросил я.

– Вот это тот вопрос. Я мог бы ответить «джинны», но это не было бы тем ответом. Сатана похвалялся, что создан из пламени. Потому и отказался пасть ниц перед Адамом, сотворенным из глины. Потому что это ширк17 – поклоняться кому-нибудь, кроме Бога. Сатана оказался лучшим единобожником, чем сам Бог.

Идите, учитесь у Сатаны служению:

Выбирайте одну киблу18 и не поклоняйтесь ничему иному.

Сатана был первым истинным суфием, первым и лучшим из влюбленных в Аллаха. Аттар19 писал от его лица: «Для меня в тысячу раз дороже быть проклятым Тобою, нежели отвернуться от Тебя и обратиться к чему-либо другому».

– Он ошибался?

Мне было не по себе. Сана'и отвечал не на слова, а на мысли. Образ Люцифера всегда казался мне загадкой. Как могло лучшее из творений божьих оказаться и самым злым?

– Ошибался. Потому что ширк невозможен, многобожие – только иллюзия. Нельзя поклоняться ничему, кроме Аллаха, потому что все Аллах. Сатана не смог увидеть в человеке Бога.

– Значит все равно, чему поклоняться?

Шейх улыбнулся.

– Неверность и вера – обе бредут по Твоему Пути, говоря:

«Он один, у Него нет сотоварища!»

– Значит все равно, кому служить?

– Цель человека в том, чтобы явить Богу его образ, чтобы тот мог лицезреть себя со стороны. А значит, все поступки человека угодны Богу.

– И Эммануил?

– Более чем. Мухаммад – хранитель Божественной милости, Иблис20 – хранитель Божественного гнева. И это лишь один из путей. Его сердце было гнездом симурга любви. И Мансур ал-Халладж писал от его лица: «Мой бунт провозглашает Твою святость!»

Я вышел на свежий воздух, под крупные осенние звезды. Я задыхался. Они оба, Дауд и Сана'и, все прекрасно понимали и, тем не менее, выбрали. Выбрали Господа. Моего Господа.

Ночью я не спал. Зажег свечу в своей келье. Думал. А ближе к утру раздались далекие выстрелы.

Очередь. Еще одна.

Взрывы.

Я вышел на улицу, заглянул к Марку. Он спал.

Решился заглянуть к Дауду. Келья была пуста.

Шум приближался.

Телевизора в келье не было, радио тоже. Пришлось до утра мучиться неизвестностью.

Перед рассветом явился Дауд с группой родственников. Все запыленные, усталые и злые. Молча отправились в общую комнату.

Не прошло и получаса, как в ворота забарабанили. Точнее дали изо всей силы раза три. Я решил, что кувалдой. Выяснилось, что ошибся. Прикладом автомата.

Пир Сана'и подошел к воротам, встал в окружении своих учеников. Один из младших муридов открыл ворота.

Там стояла рота автоматчиков – все в чалмах со свисающими свободными концами, как у Дауда, и серых длинных балахонах. Я понял: Муридан.

– Повелитель правоверных маулана21 Наби почтительно просит у шейха Сана'и позволения обыскать ханаку.

– «Повелитель правоверных»? – с иронией переспросил пир.

Студиозусы замялись.

– Маулана Наби провозглашен халифом позавчера в Кандагаре. Вместо мученика веры муллы Абу Талиба.

Понятно. По всей видимости, Муридан жив, а я уже нет.

– Здесь нет ничего для вас интересного, – сказал Сана'и.

– Мы ищем шпионов Эммануила.

– И никого.