Олег Ветров – ТАЙГА-4, кн. 1 Хищник (страница 1)

Олег Ветров

ТАЙГА-4, кн. 1 Хищник

Глава

Тайга-4

Книга первая: Хищник

Глава 1. Холод

Поезд «Владивосток — Москва» тащил по четвёртому пути Новосибирска-Главного тяжёлый состав в три часа ночи. Декабрь выдался такой, что синоптики в обеденных сводках перестали шутить — просто называли цифры, и люди вздыхали. На уличном термометре у вокзала — минус тридцать два. Ветер с Оби, набравшись силы на сотне километров открытого льда, добавил от себя ещё десятку: с ветром было под сорок. Воздух замерзал на лету, ледяная взвесь хрустела на зубах, резала глаза.

Из десятого вагона вышла девушка в старом армейском бушлате. Рост — метр шестьдесят два с половиной, хотя в документах всегда приписывали шестьдесят три — какая-то бумажная жалость. Короткая стрижка, тёмные волосы, острые скулы. На левом запястье — шрам: слишком широкий, рваный, с неровными краями, похожий на заживший укус крупного зверя. Уходил под рукав, в бледную кожу с сеткой мелких белых полосок — старых порезов, о которых она никогда не говорила.

Правой рукой поправила лямку рюкзака — мизинец на этой руке не разгибался до конца, застыл под углом, как сломанная спица. Старый перелом сросся неправильно. В Шаолине не было хирургов, потом стало поздно.

Рюкзак висел на одном плече — старый, драный, застёжка на полосе изоленты, промасленной и задубевшей на морозе. При каждом шаге внутри что-то глухо стукало: не банки, не оружие, а что-то бесформенное и тяжёлое, что она не вынимала уже три года. Тяжесть привычная. Как та шаркающая походка — левое колено чуть подворачивалось, и каждый шаг будто в гору.

Она не пошла к выходу в город, как остальные — те торопливо разбредались по маршруткам, натягивали капюшоны, матерясь сквозь пар. Не полезла в такси. Поднялась по обледенелой лестнице в зал ожидания. Ступеньки из плитняка скрипели протяжно, жалобно, по-зимнему.

Считать шаги. Всегда считать шаги. Один — левая, два — правая. Иначе мысли разбегутся.

Внутри пахло кипятком из титана, дешёвым табаком, мочой в углах. Из-за бабушек с вёдрами мандаринов тянуло цитрусом — сезон. Высокие потолки с облупившейся штукатуркой, грязные окна, военные с чемоданами, мужики в телогрейках, прижимающие синие полиэтиленовые пакеты. Она села на деревянную скамью у дальней стены — ту, что никто не выбирал из-за сквозняка из сорванной форточки.

Достала из кармана сложенный вчетверо листок. Бумага истрепалась до дыр, чернила выцвели до бледно-синего. Пять имён: Чжао Шэн, Чжао Лин, Ван Цзяньго, Лю Хай, Сунь Вэй. Три мужских, два женских. Все — граждане КНР с видом на жительство в России. Легально — сотрудники логистической компании «ВостокТранс». Нелегально — главные фигуранты дела, за которое Яна села на три года. За человека, которого не убивала. За напарника, которому прострелили колени.

Саша. Я найду их. Я заставлю их говорить.

Провела пальцем по имени Чжао Шэн — чернила почти стёрлись, бумага стала гладкой и жирной на ощупь. Убрала листок. Встала — правое колено хрустнуло, как несмазанная петля. Сустав горел — тупо, ныло. Три года без нормальной нагрузки, с уколами диклофенака по расписанию и утренней зарядкой в три квадрата бетонного пола не прошли даром. В колонии она поддерживала форму как могла, но суставная сумка растянулась, связки ослабли. Каждый шаг — лотерея.

Она вспомнила карцер — бетонный мешок без окон. Стояла босиком на цементе, пальцы чернели от холода, а надзиратель с дубинкой ждал, когда сдастся. Она не сдалась. Считала секунды. Дышала через раз. Выжила.

Никогда больше. И сдержала слово.

У турникетов дежурили двое полицейских. Молодой сержант с жидкими усиками оглядел мельком и потерял интерес. Старший, капитан с усталыми, испитыми глазами, задержал взгляд дольше. Скользнул по шраму, по её спокойным глазам — без дежурного испуга, который бывает у случайных прохожих при виде полиции. Капитан чуть нахмурился. Потом в его глазах мелькнуло узнавание. Он её вспомнил. По ориентировке? По старому делу? Но ничего не сказал. Отвернулся.

Правильно. Спокойствие важнее любопытства.

Она вышла на привокзальную площадь. Мороз обжёг щёки — будто лицом об наждак. Ресницы слиплись от инея, мир превратился в мутный искрящийся полумрак. Вдох — холод встал поперёк горла.

Считать до десяти. Вдох на четыре, задержка на два, выдох на четыре. Шаолиньский способ сбить дрожь.

Бар «Стыковка» прятался в подвале привокзальной гостиницы. Половина неоновой вывески перегорела, от названия осталось «Ст...овка» — зелёные буквы тускло мерцали, мигали. Ступеньки обледенели, на них песок с солью — серая каша хрустела под подошвами. На третьей ступеньке чуть не поскользнулась, удержалась за перила — холодный металл обжёг ладонь даже через перчатку.

Внутри пахло кислым пивом, дешёвыми сигаретами, жжёным сахаром — кто-то на кухне жёг карамель, — и сыростью, въевшейся в бетон. За стойкой монотонно гудел холодильник — от этого гула пол слегка вибрировал.

За стойкой скучал бармен в грязной рубашке навыпуск. Полировал один и тот же бокал тряпкой — механически, бездумно. На указательном пальце правой руки свежий ожог. Круглый, неровный, будто от зажигалки. Левой держал бокал, а правую держал под стойкой — будто прятал. Или держался за что-то. Или привык так сидеть, когда опасно.

За тремя столиками — посетители. Двое грузчиков в оранжевых жилетах, пили пиво у телевизора, прикрученного к потолку ржавыми хомутами. Ещё двое — командировочные в одинаковых синих костюмах, уставшие, молчаливые, с одинаковыми портфелями-«крокодилами». И один — в углу.

Тощий мужик лет тридцати пяти. Щетина — не модная небритость, а запущенная грязь. Глаза воспалённые, веки красные — как у человека, который забыл, что такое нормальный сон. Поверх застиранного медицинского халата — болоньевая куртка с оторванным воротником. На груди халата следы засохшей крови — чужой, старых пятен несколько, не отстирываются. Перед ним наполовину пустая бутылка водки — «Хаски», самая дешёвая. Тарелка с нетронутой закуской: чёрствый хлеб и солёные огурцы в лужице рассола.

Пил отчаянно: большими глотками, запрокидывая голову. Не закусывая. Рука дрожала — не от холода, алкогольный тремор. На запястье — старый шов, неровный, как после полевого хирурга, который торопится.

Яна села напротив. Без стука, без «можно». Поставила рюкзак на пол, придвинула стул. Положила руки на стол ладонями вверх — открыто для него, но наготове для любого, кто мог появиться со спины.

Мужик поднял глаза — мутные, с трудом фокусируются. Зрачки долго шарили по её лицу, пока не нащупали что-то знакомое.

— Занято, — выдавил заплетающимся языком.

— Уже нет. Ты Кротов?

Зрачки сузились. Рука дрогнула, стакан качнулся.

— Ну, допустим. — Качнулся всем телом, удержался на локте. — А ты кто?

Помолчала секунду. В тишине — бармен всё трёт свой бокал.

— Ты помнишь парня с простреленными коленями? — сказала наконец. — Три года назад, Тайшет. Тебя вызвали на склад.

Кротов замер. Стакан застыл в воздухе.

— Рана тяжёлая. Огнестрел, пуля застряла в суставной сумке. Ты сказал санитарам: «Если вовремя не прооперируют, будет хромой на всю жизнь». Запомнил?

Поставил стакан. Рука больше не дрожала.

— Потом его перевели в другую больницу. Ночью, без твоего ведома. А ты звонил, спрашивал. Тебе сказали: «Забудь».

— Откуда... — Кротов сглотнул. Горло дёрнулось.

— Я его напарница. Яна Белкина. Досье на тебя собрали ещё в колонии, по старым оперативным сводкам. Твоя подпись на договоре с «ВостокТрансом», график платежей, переводы. Всё есть. Знаю про Катю, про интернат, про пансионат. И про то, что перевезли её две недели назад — мне передали фото, когда я выходила. В колонии есть люди, которые могут проверить.

Кровь отлила от лица — мгновенно, без переходов. Лицо, изъеденное старыми угрями, стало землистым, шрамы проступили резче. Он выпрямился — движения резкие, почти трезвые. Адреналин ударил — Кротов протрезвел мгновенно. Глаза забегали — к выходу, к грузчикам, к бармену.

— Я не знаю, о чём ты, — слишком быстро. — Ты обозналась. Я никого не помню.

— Перестань, Кротов. — Яна не повысила голоса. — Я не из полиции, не из прокуратуры, не из ФСБ. И не из триады. Просто хочу задать несколько вопросов. Ответишь — уйду. Нет — я всё равно не уйду, но тогда разговор будет другой.

Он опустил взгляд на руки. Пальцы сжимали край столешницы — побелели суставы.

— У меня дочь, — прошептал едва слышно сквозь гул телевизора и лязг посуды. — Они знают, где она живёт. Если скажу хоть слово…

— Поэтому ты здесь. — Яна кивнула на бутылку. — Ты не пьёшь от радости. Каждый вечер пытаешься отключиться, чтобы не думать, как они придут за тобой. Или за ней. Сколько должен?

Кротов дёрнулся — будто от удара. Глаза расширились.

— Откуда… — эхом.

— Ты лечил их бойцов после налётов. Сначала платили наличными. Потом попросил аванс — сорок тысяч на операцию дочери. Они переписали аванс как долг. Сначала восемь процентов в месяц, потом накрутили пени за каждый просроченный день, пересчитали курс по-своему. Сейчас должен триста двадцать. Я не ошиблась?

Молчал. В телевизоре забили гол — грузчики заорали, звякнули кружками. Бармен даже не повернул головы. Кротов уставился в столешницу.

— Триста двадцать, — выдавил. — Тысяч долларов. Каждый месяц снова капает. Я уже отдал больше ста, но тело долга не уменьшается. Они каждый раз находят новый повод — штраф, комиссию, пересчёт.