Олег Ветров – ТАЙГА-4, кн. 1 Хищник (страница 3)

— Узнают в любом случае. — Яна смотрела в глаза, не мигая. — Разница — теперь ты можешь сделать так, чтобы им было не до твоей дочери.

Повернулась к выходу, перешагнула через тело третьего — тот начинал шевелиться. На пороге остановилась.

— Кстати. Твоя дочь уже не в интернате. Проверила. Триада перевезла её две недели назад в частный пансионат на окраине Иркутска. Сказали — «усиленная охрана». По факту — заложница. — Помолчала. — Хочешь жить — иди со мной. Хочешь умереть — оставайся здесь.

Вышла.

На улице ветер не утих. Термометр у вокзала показывал минус тридцать два, но из-за ветра казалось, что под пятьдесят. Снег бил в лицо, фонари раскачивались. Яна натянула капюшон, затянула шнурки. Пальцы не слушались — даже через перчатки. Подышала на них, затянула узел зубами.

Считать до десяти. Потом боль уйдёт.

Но боль не уходила. Никогда не уходила — просто она научилась жить с ней, как с тем шрамом.

В стекле бара увидела — бармен трясущимися пальцами набирает номер. Не в полицию — слишком испуган, слишком быстро. Скорее всего, своему хозяину. Тому, кто платит. Яна не видела цифр, но догадалась — китаец. Здесь все дороги ведут к Чжао.

Пусть звонит. Пусть предупреждает.

Она хотела, чтобы её ждали.

Не оглядываясь. Только вперёд, в метель.

Адреналин схлынул — руки затряслись мелко, противно. Сунула их в карманы бушлата, сжала в кулаки — суставы хрустнули. Ничего. Пройдёт. Всегда проходит.

Она шагнула в снег — метель сомкнулась за ней, как дверь.

Глава 2. Тайшет

Поезд «Владивосток — Москва» тащился по заснеженным путям, отставая на четыре часа. Где-то за Братском сошёл с рельсов порожняк — состав простоял в чистом поле под завывание метели. Яна сидела у окна, лбом к холодному стеклу. Рядом Кротов. Не спал, молчал, смотрел на убегающую тайгу. Иногда пальцы начинали дрожать — он прятал руки под мышки, сжимал кулаки.

— Что ты там делала три года? — спросил внезапно. Голос хриплый, с металлическими нотками. — Пока сидела.

Яна не ответила сразу. Смотрела, как снег бьётся в стекло.

— Есть такой колледж в Шаолине. Не для туристов. Настоящий. Туда попадают сироты, которых никто не ищет.

— Тебя продали?

— Отдали. Я слишком мала, чтобы помнить. Просто однажды привезли в горы, поставили в стойку и сказали: «Стой». Стояла четыре часа. Колени дрожали, спина ныла. Не упала. Похвалили: «Хорошо. Завтра — шесть часов».

— Стояла?

— Десять лет. — Помолчала. — Потом бои. Макао, подпольные турниры в бетонных ангарах. Пятнадцать боёв, ни одного проигрыша. Хозяин сказал: до тридцати драться, потом в его притон.

— Как сбежала?

— Через тайгу. Две недели пешком. Без еды, без карты, с одним ножом. — Усмехнулась. — Медведь не тронул. А выживу ли в этой стране — хрен его знает.

Кротов слушал, не перебивая.

— А полиция? Как туда?

— Академия, ускоренный выпуск. — Усмехнулась. — У них не было денег на психолога, который заметил бы, что я не умею бояться.

— И не боишься?

— Боюсь. Но не когда надо действовать. Страх — потом. Ночью. — Помолчала. — Саша Ковалёв — единственный, кто сидел со мной по ночам, когда страх приходил. Просто ставил чайник и молчал. Хватало.

— А теперь он… где?

— В Вершинном. Или то, что от него осталось.

Кротов замолчал. Достал телефон, посмотрел на экран. Пальцы бегали по клавишам, но вызов не нажал.

— Думаешь, жив?

— Должен. — Яна повернулась к нему. — Иначе всё это не имеет смысла.

В купе зашла проводница с подносом, полным чая в гранёных стаканах.

— Горячий, с сахаром. — Поставила на столик. — Деньги потом.

Кротов взял стакан, отхлебнул, поморщился.

— Жидкий.

— Зато горячий, — сказала Яна, беря свой.

Сняла крышку, положила три куска сахара, размешала. Кротов посмотрел удивлённо:

— Ты всегда так?

— Только когда пью с Сашей.

— А сейчас его нет.

— Знаю. — Отхлебнула. — Привычка.

Поезд замедлил ход. За окном — редкие огни, потом чаще. Тайшет.

— Приехали, — сказал Кротов.

Вокзал Тайшета — типовое здание пятидесятых, облупившаяся штукатурка, колонны в трещинах. Ветер гнал позёмку по бетону. Пахло углём, мазутом, дешёвой едой из буфета.

— Уверен, что Гриша поможет?

— Насколько можно быть уверенным в человеке, который продаёт пропуска за пятьдесят тысяч. — Кротов кутался в воротник. — У него рыльце в пушку. Запахнет жареным — смоется.

— А Демьяныч?

— Знает тайгу. И злой как чёрт. Три года назад напарника застрелили лесники — свои же, за незаконный промысел. С тех пор никому не доверяет.

— Но тебе?

— Доверял. Пока я не начал пить. — Кротов повернулся. — Демьяныч не знает про триаду. Думает, я всё ещё в скорой. Если узнает...

— Не узнает. Пока.

Вышли на площадь. Бетонные плиты, наледь, редкие фонари, лужи жидкого снега. У обочины — УАЗ-«буханка» цвета хаки, потёки масла на капоте, лобовое стекло треснутое, заклеено изолентой крест-накрест. Двигатель работает на холостых, из выхлопной — сизый дым.

За рулём мужик коренастый, в вязаной ушанке и старом ватнике. Лицо рябое, в мелких шрамах. На пальцах наколки — звёзды на суставах, «сидел». Курит «Беломор» без фильтра, дым — в оттаявшее пятно на стекле.

Кротов кивнул, открыл дверцу — заскрипела, заложило уши.

— Гриша. — Кивок на Яну. — Моя напарница.

Гриша глянул в зеркало — долго, оценивающе, как на лошадь перед покупкой.

— Мелкая. — Хмыкнул. — И страшная. — Помолчал. — Ладно, поехали.

— Я не дрейфлю, — ответила Яна. — Я всегда настороже.

Гриша усмехнулся, выбросил бычок.

Грузовой терминал — километр через пустыри, заваленные шпалами и ржавыми цистернами, вросшими в землю. Снег буграми, кое-где следы гусеничной техники — глубокие, затянутые настом. Яна смотрела по сторонам, запоминая. Выезд на объездную слева. Бетонный блок справа — за ним просека и старая ЛЭП с обвисшими проводами. Если уходить пешком — туда, в лес, за ЛЭП.

Гриша остановил УАЗ за триста метров до шлагбаума. Выключил двигатель, повернулся.

— Пропуска в бардачке. СЭС. Твоя фамилия — Морозова. Он — санитарный врач Кротов. Приказ о внеплановой проверке. — Усмехнулся, обнажив золотые и чёрные коронки. — Начальник смены — мой бывший кореш. Ему половину вчера перевёл, остальное — после.