Олег Ветров – Разрушитель (страница 2)
— Что значит «информационное бессмертие»? — спросил Белозеров, подавшись вперед.
Ковалев посмотрел на него. Долго. Так, что молодой ученый покраснел сильнее.
— Это значит, — сказал Ковалев медленно, — что их личности — их воспоминания, их мысли, их страхи, их надежды — были скопированы. Сжаты. Записаны в структуру роя. Они не умерли. Они стали частью вечной памяти.
— Это... это звучит как...
— Как бред сумасшедшего? — закончил Ковалев. — Да. Я знаю. Но это правда. Я сам был там. Я сам видел, как Петров вскрыл себе череп ложкой. Как Градов сидел в кресле с потухшей трубкой и пустыми глазами. Как Чжао ушла в рой, улыбаясь.
Он замолчал. Горло перехватило. Не от слез — рой забрал его слезы вместе с остальными человеческими слабостями. От чего-то другого. От остатка памяти. От того, что осталось, когда всё остальное уже сгорело.
— А вы, лейтенант? — спросила Антонова. Ее голос был ровным, но Ковалев заметил, как она вцепилась в ручку — побелевшие костяшки. — Вы живы?
Ковалев посмотрел на нее. В ее острые глаза. В морщинки вокруг рта. В седую прядь, выбившуюся из строгой прически.
— Я? — сказал он. — Я — то, что осталось. Не человек. Не рой. Мост. Интерфейс. Тот, кто помнит.
Он поднял руку. Пальцы дрожали — слабо, едва заметно, но достаточно, чтобы члены комитета переглянулись.
— Хотите фактов? Я дам вам фактов. Но сначала — вопрос.
Он перевел взгляд с одного лица на другое. Кравченко — настороженность. Антонова — любопытство, смешанное со страхом. Белозеров — жадный интерес. Военный — скепсис. Остальные — скука с примесью раздражения.
— Вы когда-нибудь задумывались, почему Вселенная существует? Почему материя организована в звезды, планеты, галактики? Почему не весь хаос?
— Это философия, — буркнул Кравченко.
— Это физика, — ответил Ковалев. — Энтропия. Второе начало термодинамики. Все стремится к хаосу. Звезды гаснут, планеты остывают, черные дыры испаряются. Вселенная умирает. Медленно, но верно.
— Мы знаем, — сказал председатель.
— Нет, — ответил Ковалев. — Вы не знаете. Вы знаете формулы. Вы знаете цифры. Вы знаете законы. Вы не знаете ужаса. Ужас в том, что Вселенной плевать. Ей плевать на ваши мечты, на ваши цивилизации, на вашу любовь. Она просто умирает. И единственное, что может замедлить эту смерть, — информация.
Он подался вперед, сверкнув серебристыми глазами. Кто-то из членов комитета ахнул.
— Сжатая информация. Упакованная в простые, экономные структуры. Чистые биты, лишенные шума. Рой — это антиэнтропия. Он — память Вселенной. Он записывает всё, что происходит, чтобы сохранить это навсегда. Он существует миллиарды лет. Он старше звезд. И он не враг.
— Тогда кто он? — спросила Антонова.
— Он — ответ, — сказал Ковалев. — На вопрос, который вы боитесь задать. Зачем всё это? Зачем жизнь, если она кончается? Зачем любовь, если она забывается? Зачем надежда, если Вселенная умирает?
Он замолчал. Откинулся на спинку коляски.
— Рой — это вечность, — сказал он тихо. — А мы — всего лишь страница в его архиве. Одна из миллиардов.
В зале было тихо. Лампы гудели. Кто-то кашлянул — сухо, нервно.
3.
— Лейтенант Ковалев, — начал Кравченко, выдержав паузу, — мы вызвали вас не для...
— Я знаю, зачем вы меня вызвали, — перебил Ковалев. — Вы хотите знать, можно ли вернуться на Регис-3. Можно ли победить рой. Можно ли использовать его как оружие.
Он усмехнулся. Усмешка вышла кривой — правая щека дернулась, левая осталась неподвижной.
— Ответ — нет. Нет. И нет.
— Но вы же выжили, — сказал Кравченко. — Вы — живое доказательство того, что с роем можно сосуществовать.
— Я выжил, потому что стал частью системы, — ответил Ковалев. — Потому что отказался от человечности. Потому что позволил рою переписать мой код.
Он расстегнул рубашку. Три пуговицы. Медленно. Специально — чтобы они видели, чтобы не отворачивались.
На коже — тонкие серебристые линии, как паутина. Они пульсировали в такт сердцу. Слабо. Едва заметно. Но достаточно, чтобы члены комитета отшатнулись.
— Видите? — сказал он. — Рой во мне. Он везде. В моей крови, в моих костях, в моем мозге. Я — носитель. Я — мост. Я — тот, кто помнит.
Он застегнул рубашку. Поправил воротник.
— И я пришел предупредить вас. Не летите на Регис-3. Не пытайтесь его уничтожить. Не пытайтесь с ним договориться. Оставьте его в покое.
— А если мы не послушаем? — спросил военный.
Ковалев посмотрел на него. Полковник выдержал взгляд. Молодец. Ковалев уважал людей, которые не отводили глаз.
— Тогда вы станете такими же, как я, — сказал он. — Или умрете. Выбора нет.
— Выбор всегда есть, — сказал полковник.
— Выбор — это иллюзия, — ответил Ковалев. — Реальность — это последствия. А последствия вашего выбора уже предопределены. Я видел их. Я видел всё.
Он развернул коляску и покатил к выходу. Шины зашуршали по полированному бетону — снова как выстрелы.
— Лейтенант! — окликнула его Антонова. — Мы еще не закончили!
Ковалев остановился у двери. Не оборачиваясь.
— Закончили, — сказал он. — Я сказал всё, что нужно. Остальное вы узнаете сами. Когда придет время.
Дверь открылась. Помощник председателя, тот самый в тесном мундире, стоял в коридоре и смотрел на Ковалева круглыми глазами.
Ковалев выехал.
Дверь закрылась за ним с глухим стуком.
4.
В коридоре было холодно. Ковалев остановился, перевел дух. Руки дрожали. Не от страха — от напряжения. Держать рой под контролем, не давать ему вырваться, не показывать этим людям правду — это стоило огромных усилий.
Рой хотел выйти. Хотел показать себя. Хотел, чтобы они увидели его величие и ужас одновременно.
Он открыл глаза. Поднял голову.
В конце коридора стоял молодой офицер — тот самый помощник, который объявлял его прибытие. Он смотрел на Ковалева с любопытством и страхом. Бейдж — «Лейтенант Соколов, И.В.». Молодой, не старше двадцати пяти. Чисто выбритый. Глаза — ясные, голубые. Форма — новая, сидит идеально, не то что у его коллеги.
— Лейтенант, — сказал Соколов, — можно у вас автограф? Для сына. Он мечтает стать космонавтом.
Ковалев посмотрел на офицера. На его молодое лицо. На чистые черты. На бейдж, приколотый чуть криво.
И замер.
В глазах Соколова — в глубине, в самой глубине, там, куда не проникает свет, там, где прячутся самые темные мысли и самые страшные тайны, — был серебристый отблеск. Тонкий, едва заметный. Как паутина. Как змеиная чешуя. Как искра в сухой траве перед пожаром.