Олег Ветров – Первый странник (страница 5)
Штурман прошептал в микрофон так, что его голос услышал весь мир:
— Он сотрудничает. Он... он хочет, чтобы мы его припарковали.
Эррера ничего не сказал. Он только смотрел на экран, где чужой объект, слушавший человечество сорок дней, наконец подчинялся. Пальцы Эрреры лежали на подлокотниках кресла — спокойные, расслабленные. Только костяшки побелели.
28 февраля 2100 года, 06:42 по Гринвичу.
Цилиндр замер на полярной орбите Луны. Высота — ровно двести километров.
Адмирал Ито, смотревший на мониторы в Женеве, выдохнул. Всего на секунду его лицо потеряло каменное выражение — уголки губ чуть опустились, веки дрогнули. Потом маска вернулась.
— Есть.
Мир выдохнул следом. Миллиард выдохов, слившихся в один долгий вздох облегчения, который, наверное, был слышен даже в космосе.
А потом объект раскрылся.
VI. Раскрытие
28 февраля 2100 года, 06:43. Орбита Луны. Объект, получивший кодовое имя «Садовник».
Он раскрылся не сразу.
Сначала по поверхности цилиндра пробежала рябь — как будто кто-то бросил камень в идеально гладкое чёрное озеро. Волна прошла от одного торца к другому, затем обратно, затем замерла.
На лунной базе «Тихо» взвыли датчики.
— Сейсмика! — крикнул оператор. Голос его сорвался на фальцет. — Нет, не сейсмика... Это вибрация самого объекта. Частота — один герц. Амплитуда — три метра?!
Люди на станции почувствовали, как пол под ногами задрожал. Луна не дрожит. Луна никогда не дрожит. Но сейчас дрожала — через ножки столов, через поручни, через подошвы ботинок передавалась низкая, тяжёлая вибрация, похожая на вздох великана.
На Земле прямые трансляции показывали крупный план цилиндра. Телескопы, выведенные в космос за последние дни в спешном порядке, передавали картинку с задержкой в две секунды — но две секунды казались вечностью. Миллиарды людей видели, как идеально гладкая чёрная поверхность начала трескаться.
Но это были не трещины.
По всей длине цилиндра, на равных расстояниях друг от друга, проступили линии. Они не светились — они меняли отражающую способность, становясь видимыми в оптическом диапазоне. Линии углублялись, становились ярче, и через десять секунд стало понятно: это швы. Швы, которых не было видно раньше. Швы, которые прятались в идеальной гладкости, как рубцы на чужой коже.
Инженер с «Тихо», тот самый, который только что кричал о сейсмике, снова заговорил. Но теперь его голос сел до шёпота:
— Толщина материала в зоне шва... Датчики показывают, что он расходится. Не разрывается — расходится. Как будто материал меняет фазовое состояние на молекулярном уровне. Становится текучим.
Швы разомкнулись.
Цилиндр распался на шесть сегментов — но не разлетелся в стороны. Сегменты начали медленно отгибаться наружу, как лепестки гигантского цветка. Каждый лепесток имел длину два с половиной километра, толщину — триста метров у основания и всего несколько метров у края. Внутренняя сторона лепестков была не чёрной, а тёмно-серой, покрытой миллиардами крошечных структур — похожих на ячейки памяти, если смотреть на них под тысячекратным увеличением.
Академик Воронин, глядя на экран, прошептал — и его шёпот услышал весь мир, потому что микрофоны были настроены на максимум:
— Это не металл… Это композит. Структурированный материал с переменной размерностью связей. Как раковина моллюска, только размером с гору.
Лепестки замерли, раскрывшись на шестьдесят градусов. Цилиндр превратился в раскрытый бутон — уродливый, пугающий, прекрасный в своей чужеродной симметрии.
И внутри, в глубине, зияла тьма.
Но не пустая.
Тьма мерцала тысячами огней — синих, зелёных, фиолетовых. Огни двигались. Не хаотично, а по каким-то сложным траекториям, как будто внутри работала гигантская вычислительная машина, где каждый огонёк был транзакцией данных, каждое мерцание — обработанным битом информации.
— Там что-то есть, — сказал капитан Эррера, глядя на экран с мостика «Эйнштейна». В его голосе не было страха — только констатация факта. — Там много чего есть.
Адмирал Ито, не повышая голоса, отдал приказ:
— Разведывательные зонды — вперёд.
ГЛАВА ВТОРАЯ
ВНУТРИ
28 февраля 2100 года — 1 января 2102 года. Лунная база «Тихо», станция Аванпост
I. Первые зонды
28 февраля, 09:00.
Аванпост — свежепристыкованный к цилиндру, пахнущий ещё герметиком, озонированным воздухом и пластиком, который не успел выветриться — дрожал от сотен работающих механизмов. Вентиляция гудела, насосы качали воздух, генераторы снабжали энергией бесконечные приборы. Люди в скафандрах сновали по коридорам, как муравьи, перетаскивая оборудование — мониторы, анализаторы, кабели, инструментов, которых хватило бы на небольшую войну.
Но главное — вход в цилиндр был открыт.
Шлюз, прорубленный в одном из лепестков лазерными резаками, зиял чернотой. За ним — ничего. Ни света, ни звука, ни движения. Только тьма, которая ждала.
Роботы-зонды «Муравей-7», «Муравей-9» и «Муравей-12» — механические конструкции размером с собаку, на шести колёсах каждая, с манипуляторами, камерами и датчиками всего, что можно измерить — замерли у края шлюза. Их выпустили в 09:15, после трёх часов подготовки и полутора часов споров — кто будет нажимать кнопку. Кнопку нажала доктор Мира Козловская. Её палец дрожал.
— Поехали, — сказала она.
Первые кадры заставили замолчать даже самых болтливых.
Кадр №1. Коридор.
«Муравей-7» шагал по коридору шириной десять метров, высотой пятнадцать. Стены не были гладкими — они походили на кору древнего дерева, только из металла. Тысячи, десятки тысяч крошечных углублений — каждое размером с монету, с идеально ровными краями, как будто вырезанными лазером. Из некоторых сочился слабый голубоватый свет. Не электрический — люминесцентный, вызванный квантовыми процессами в кристаллической решётке материала.
Доктор Айзек Н'Диайе, ксеноминералог, прилип лицом к монитору. Голос его, обычно басистый и спокойный, сел до шёпота — такого тихого, что все невольно наклонились вперёд, чтобы расслышать:
— Это не украшение. Это ячейки памяти. Каждое углубление — бит информации. Если мои расчёты верны, информационная ёмкость одной только этой стены — больше, чем у всех жёстких дисков человечества, вместе взятых. В десятки раз больше.
— О чём они? — спросил Ито.
Н'Диайе не ответил. Только покачал головой. Потом, спустя долгую паузу, сказал:
— Метод шифрования — квантовый. На основе запутанных состояний. Мы не можем его взломать. У нас нет даже теории, с какой стороны подступиться.
Кадр №2. Парящие сферы.
Зал, в который заглянул «Муравей-9», оказался пустым. Почти пустым. В центре, в трёх метрах над полом, висели три сферы — каждая размером с баскетбольный мяч. Они не касались ни пола, ни потолка. Просто висели. Медленно вращались — каждая вокруг своей оси, с разной скоростью, как планеты вокруг солнца.
Внутри сфер двигались огни — сложные, пульсирующие узоры. Датчики показали: это не оптика — это квантовые вычисления, визуализированные для наблюдателя. Каждая сфера была вычислительным узлом, работающим на пределе возможностей человеческой технологии и далеко за ним.
— Подойди ближе, — скомандовал оператор.
«Муравей-9» сделал шаг. Сферы изменили цвет — синий стал красным. Частота пульсаций участилась. Одна из сфер сместилась на полметра в сторону зонда — плавно, без видимых двигателей, только за счёт изменения гравитационного поля вокруг себя.
— Отводи! — крикнул кто-то, но было поздно.
Вторая сфера начала передавать сигнал. Не радиоволны — гравитационные пульсации. Приборы перевели их в спектрограмму — и она оказалась не хаотичной. Сигнал. Закономерный, повторяющийся. Модулированный.
Н'Диайе выдохнул, и в его голосе впервые прозвучал страх:
— Они знают, что мы здесь. Они нас видят. И они пытаются с нами заговорить. На языке гравитации.
Кадр №3. Скульптуры.
Третий зонд, «Муравей-12», нашёл зал со скульптурами. Их было семь. Высотой от двух до пяти метров. Изображали они существ, которых никто не мог описать. Трёхногие, с головами-пентагонами. Многорукие, с длинными пальцами, сложенными в жестах — приветствие? угроза? молитва? Формы тел были органическими, но асимметричными — ни одного прямого угла, ни одной линии, которая была бы идеально прямой.
Материал скульптур был неизвестен — не металл, не камень, не пластик. Когда зонд коснулся одной из них, поверхность оказалась тёплой. Тридцать семь градусов. Как человеческая кожа.
— Они недавно здесь, — сказал биолог. — Или… материал имеет высокую теплоёмкость и сохраняет температуру тысячи лет. Нагрелся когда-то — и не остывает.
Кадр №4. Контейнеры.
Зонды наткнулись на сотни ячеек — прозрачных, размером с гроб, выстроенных в идеальные ряды. В некоторых — ничего. В других — пыль, тонкая, как табачный пепел. В-третьих — нечто, от чего у биолога перехватило горло, а руки, лежавшие на клавиатуре, начали дрожать.