Олег Ветров – Первый странник (страница 4)

Психиатры зафиксировали всплеск массового психоза, невиданный со времён средневековых эпидемий пляски святого Витта. В Лондоне мужчина выпрыгнул из окна двадцатого этажа, крича: «Я полечу к ним первым!» В Токио группа подростков распылила в метро газ, утверждая, что это «приветствие пришельцам» — пострадало тридцать человек, двое в реанимации. В Сиднее женщина убила своего мужа, потому что он «не верил в звёздных братьев». Полиция не успевала оформлять протоколы.

Марсианские базы объявили автономию. В заявлении, переданном на все частоты, говорилось: «В случае, если Земля перестанет существовать, марсианская колония продолжит человеческую цивилизацию. Мы не подчиняемся паникерам. У нас есть план». План никто не видел, но он звучал внушительно.

Луна запросила военную помощь. Лунная база «Тихо» получила приказ: подготовить оборону на случай, если объект изменит курс и направится к ним. Две ракетные батареи развернули на южном полюсе спутника — их чёрные стволы смотрели в небо, как пальцы мертвеца, готовые выпустить ядерные заряды в никуда.

На тринадцатый день объект замедлился до пяти километров в секунду. Телескопы наконец разглядели его поверхность — идеально гладкую, без единого шва, без антенн, без двигателей, без иллюминаторов. Ничего. Только тьма, отражающая свет звёзд как полированный гранит. Холодная. Безучастная. Немая.

Популярный видеоблогер — молодой парень с татуировками на лице и миллионами подписчиков, которые привыкли к его эпатажным выходкам — записал ролик, который набрал десять миллионов просмотров за ночь. Он сидел на фоне чёрного экрана, его голос был низким, почти шёпотом, глаза смотрели прямо в камеру, как будто он видел зрителя лично:

— Это могильная плита. Летит и молчит. Мы кричим, а он молчит. Может быть, там никого нет? Может быть, это просто... послание? Или ловушка? Или мы уже внутри?

Комментарии под видео превратились в поле битвы. Оптимисты писали: «Не бойтесь, они друзья». Пессимисты: «Мы все умрём». Безумцы: «Я уже с ними разговариваю, они сказали, что всё будет хорошо». Спорили до хрипоты, до блокировки аккаунтов, до реальных драк на улицах — в ту ночь полиция зафиксировала семьсот три случая насилия на почве конспирологии.

IV. Решение. День 16

26 февраля 2100 года, 09:00 по Гринвичу. Женева. Зал заседаний G7.

Обстановка — наэлектризованная, как перед грозой. За длинным столом из полированного дерева — президенты, премьеры, председатели, канцлеры. У каждого под глазами тени глубиной в бессонную неделю. Кто-то пьёт кофе маленькими глотками, кто-то нервно крутит ручку, кто-то просто сидит с закрытыми глазами, делая вид, что медитирует. Воздух тяжёлый, спёртый — система кондиционирования не справляется с количеством тел и напряжением.

Президент США, Элизабет Хейл — женщина с лицом, вырезанным из гранита, и голосом, не терпящим возражений, — открыла заседание. Она не вставала, но её голос заполнил весь зал, заставив даже самых рассеянных поднять головы.

— Мы не можем позволить этому объекту остаться недоступным. Если он несёт технологии, которые перевернут нашу цивилизацию, мы обязаны их получить. Если он несёт угрозу — мы обязаны её нейтрализовать. Предлагаю активировать систему планетарной обороны. Лазерные батареи «Страж» готовы к бою.

Председатель КНР, Ли Вэйминь, возразил спокойно — как учитель, делающий замечание провинившемуся ученику:

— Агрессия недопустима. Если это мирная миссия, а мы атакуем — мы навсегда останемся в глазах вселенной варварами. Нашими именами будут пугать детей.

— А если это разведчик? — бросил президент России, Григорий Волков. Грубый мужчина с сединой в бороде, с пальцами, унизанными перстнями, с голосом, который привык отдавать приказы в шумных кабинетах. — Если он навёл нас на цель, а за ним идёт флот? Ждать, пока нам на голову упадут бомбы?

— Ваши аргументы понятны, — сказал председатель Еврокомиссии, худой француз с вечным насморком, голосом, который то и дело срывался на кашель. — Но мы не знаем, что это. Никто не знает. Никто в этом зале.

Тогда поднялся адмирал Ито.

Он был невысоким, сухоньким, с идеально выглаженной формой без единой складки и лицом, которое не выражало ничего — ни надежды, ни страха, ни усталости. Его уважали все — даже президенты, даже военные, даже гражданские, даже те, кто вообще никого не уважал. Потому что Ито никогда не говорил лишнего. Каждое его слово было выверено, как хирургический разрез.

— Господа, — начал он, и голос его был тих, но слышен каждому — каким-то чудом акустики, а может быть, просто все затаили дыхание. — У нас есть три корабля на новых физических принципах: «Эйнштейн», «Кури», «Гагарин-2». Они способны генерировать гравитационные поля достаточной интенсивности, чтобы изменить траекторию объекта. Я предлагаю не бить. Я предлагаю припарковать эту штуку на орбите Луны.

— Вероятность успеха? — спросила Хейл. Её голос был сухим, как бисквит.

— Тридцать семь процентов, — ответил Ито. — Теоретически. Практически мы не знаем массу объекта и его внутреннюю структуру. Мы не знаем, как он отреагирует на гравитационное воздействие. Это шаг в темноту. Но если мы не попробуем, объект останется на орбите, но закрытым. Мы никогда не узнаем, что внутри. Никогда. Через сто лет наши внуки будут смотреть в небо и гадать. Я не хочу, чтобы мои внуки гадали.

В зале повисла тишина. Слышно было, как тикают часы на стене — механические, старые, с маятником, доставшиеся этому залу ещё от Лиги Наций. Их звук казался насмешкой: тик-так, тик-так, пока вы решаете, жизнь продолжается, объект летит, время уходит.

Элизабет Хейл медленно кивнула. Её гранитное лицо на секунду дрогнуло — может быть, от усталости, может быть, от страха, может быть, от того, что она вдруг поняла, что сейчас происходит нечто, что будут изучать в учебниках истории, если мы выживем.

— Действуйте, адмирал.

V. Операция «Встречный курс»

27 февраля 2100 года, 14:00 по Гринвичу. Все экраны Земли показывали прямую трансляцию.

Три корабля вышли из лунного док-порта «Тихо». «Эйнштейн», «Кури», «Гагарин-2» — серебристые капли, растянутые в иглы, каждая длиной двести метров, с гравитационными генераторами в кормовой части. На их бортах — флаги объединённого флота: синий круг на чёрном поле, в центре — Земля, Луна и Марс, соединённые тонкими линиями.

Флаги трепетали — нет, в вакууме не трепетали, это была оптическая иллюзия, игра света на антеннах связи. Но люди всё равно видели трепет. Им нужно было видеть, что флаги живые.

В рубке «Эйнштейна» сидел капитан Мигель Эррера, бывший астронавт NASA, угрюмый мужчина с кривым шрамом на подбородке — память о марсианских контрабандистах, которые не хотели платить.

*За десять лет до этого. Марс, аварийный модуль «Феникс-7».*

Эррера тогда был моложе, злее и верил, что правила существуют, чтобы их нарушать, когда на кону человеческие жизни. Он не был героем — он просто не мог смотреть, как умирают люди.

Центр управления сказал: «Не подходи. Модуль нестабилен. Спишем как потерю».

Эррера подошёл. Вытащил троих. Модуль взорвался через сорок секунд после того, как последний человек покинул шлюз.

Центр управления сказал: «Ты нарушил приказ».

Эррера сказал: «Я спас людей».

Центр управления сказал: «Ты уволен».

С тех пор он не работал на правительства. Только на частников. Только за деньги. Только так, чтобы никто не мог сказать ему «не подходи». И чтобы дочь не умерла.

Его дочь, Майя, болела с пяти лет. Редкое нейрометаболическое заболевание — мозг медленно разрушался, лишая её сначала зрения, потом слуха, потом памяти. Лечение стоило миллионы. Эррера мог только платить и ждать. Ждать, когда лекарство подорожает. Ждать, когда дочь забудет его имя. Ждать, когда она перестанет узнавать его лицо.

Он не верил в чудо. Он верил в деньги. И в то, что их можно заработать только одним способом — идя туда, куда другие не суются.

Теперь он шёл.

Он не верил в успех. Процент был слишком мал, неизвестных — слишком много. Но ему заплатили столько, что дочь сможет лечить свою болезнь ещё лет десять.

На его лице не было страха. Не было надежды. Только усталость человека, который слишком часто смотрел в лицо смерти и привык к её чертам. Смерть оказалась не страшной — страшной была её неизбежность.

— Дистанция двести тысяч километров, — доложил штурман. — Объект на курсе. Погрешность — минимальна.

— Активируй гравитационные захваты, — скомандовал Эррера. — По моей команде.

Три корабля синхронно запустили генераторы пространства-времени. Вокруг каждого замерцало голубоватое свечение — искажение метрики, видимое даже невооружённым глазом. Невидимые нити обвили цилиндр, сотканные из чистого пространства-времени.

На Земле люди затаили дыхание. Миллиард зрителей, миллиард сердец, бьющихся в унисон.

— Тяга... три процента, — голос инженера напряжён, на лбу выступили капли пота, он вытирал их рукавом, не отрывая глаз от приборов. — Объект реагирует. Меняет курс. Отклонение — полградуса.

— Увеличивай до десяти.

— Есть.

Цилиндр медленно, неохотно — как огромный кит, которого тянут сети — начал поворачивать. Он не сопротивлялся — он помогал. Микроимпульсы, которых никто не заметил бы без тончайших датчиков, корректировали его положение. Кто-то внутри — или что-то — принимало решение сотрудничать.