Олег Верещагин – Шпоры на кроссовках (страница 32)
Мальчишка снова открыл глаза — осторожно и медленно.
Над ним склонялась немолодая, седоватая женщина с добрым и когда красивым лицом, одетая так, как на картинках в книгах и учебниках были показаны русские крестьянки. Потрескивал огонь большой печи. Над широким столом горели несколько лучин, угольки падали в блюдце с водой и тихо шипели. В полутьме различались контуры небольшой низкой комнаты с небогатой обстановкой, только под потолком Колька разглядел ряд голов животных и птиц, смотревших многоцветными, посверкивающими глазами — жутковато и загадочно.
— Где я? — спросил Колька, вновь взглянув в лицо женщине.
— Неужели не помнишь ничего? — тихо спросила она. Колька заглянул ей в глаза… и вспомнил!
Он сдвинул пятки кроссовок на глазах у пораженных черногорцев. И сразу — холод. Стонущий от мороза, заснеженный лес, полный серым вечерним полусветом. Холодно. Очень холодно… Он брел по сугробам, проваливаясь по пояс, не чувствуя веса тела. Кажется, плакал, и слезы схватывало прямо на щеках. Потом он упал и пополз. Уткнулся в корягу, потыкался в нее, свернулся клубочком и понял, что замерзнет насмерть, только было совсем все равно.
Кащей. Да, появился Кащей, но уже ничего не предлагал, а только посмеялся, и смех был страшным, злобным и пренебрежительным. Потом… что было потом?! Он увидел волчью морду, почувствовал, как шею обожгло горячее дыхание и обрадовался этому теплу.
И все.
— Вы нашли меня в лесу?! — спросил Колька.
— Не я, — улыбнулась женщина, ставя берестяную кружку на стол. — Морозко нашел. Вон он, красавец. Покажись, Морозко!
Возле печи в ее отсветах возник огромный лобастый пес с глазами, похожими на жидкий янтарь, широкой грудью и серебристо-снежной шубой. Пес спокойно и внимательно смотрел на Кольку и снова канул в тень за печью.
— А вы кто? — еще спросил Колька.
— Вьюгой зовут, — отозвалась женщина, и Колька понял, что она совсем не старая, просто усталая и озабоченная чем-то. — Как родилась я — вьюга была, прямо, что сейчас. Вот и стала Вьюгой. Ведунья я. В лесу живу. Я да пес.
— А где я вообще? — настаивал Колька.
— Далеко, — тихо ответила женщина. — Ты времен тех не знаешь. А место простое. Будет тут твой город родной стоять. Когда века отвекуют, в тысячи лет сложатся, а те тысячи своим чередом пойдут. Коля-Николай.
— Откуда вы про меня знаете? — напрягся Колька.
— Не бойся. Говорил ты, пока без памяти лежал. Часто говорил, помногу.
— Сколько… — Кольку вдруг охватил страх. — Сколько я у вас лежу?!
— Долго, — покачала головой Вьюга. — Седьмой день пошел.
Колька зажмурил глаза и застонал. Седьмой день — это тринадцатый! И завтра — ЗАВТРА! — свадьба Кащея и Зоринки! Съела болезнь весь резерв, добился своего этот козел в костюмчике — не силой, так при помощи простуды!
— Мне идти надо, — Колька, превозмогая себя, сел. — Мне рог надо искать, тетя Вьюга. Как угодно, где угодно — надо.
— Куда пойдешь? — ведунья покачала головой. — До ближней стоянки два дня пути, а в такую погоду и вовсе нет, никакая одежда не спасет. Волки сожрут, либо метель закрутит…
— Я слово дал, — твердо ответил Колька. — Если можете — помогите одеждой, лыжами там…
— А если нет у меня лишних-то — все равно пойдешь? — насмешливо спросила женщина. Колька ответил на ее взгляд своим — прямым и задиристым:
— Я слово дал, — повторил он отчетливо.
— Ишь — слово, — покачало головой Вьюга. — А что твое слово? Ты дал, ты и возьми. Все одно — к сроку нужного не сыщешь. Думаешь, не смогу тебя домой вернуть? Я Кащея не слабее в таких делах — отлежишься, да и ступай…
Колька задумался. На самом деле задумался, потому что было над чем. И ответил:
— Один день — да мой. Не могло меня далеко отрога выбросить, я по опыту знаю. Может, и успею найти…
— Не могло, — согласилась Вьюга, вставая. — И не зря по снегу ты брел да полз, замерзая, лечь себе не давал до последней возможности. Если б не упорство твое — замерз бы ты в лесу. А путь твой был верным. У меня этот рог, Коля-Николай. Я его храню. И за просто так не отдам, уж прости. Зарок на мне.
— Что нужно делать? — поинтересовался Колька.
— Три загадки отгадать, — улыбнулась Вьюга. — Отгадаешь — рог твой. А не отгадаешь… — она помедлила, И Колька спросил:
— Голова с плеч?
Вьюга улыбнулась — грустновато, странно.
— Нет, почему? — голос её был мягким. — Просто — домой.
— Домой? — Колька свёл брови. Несколько секунд думал, потом тряхнул головой: — Давайте свои загадки. Я готов.
Вообще-то ситуация была смешной. Какой-то уж очень сказочной, совсем нереальной даже на фоне всего, произошедшего раньше. Может быть, поэтому Колька не опасался, что может не отгадать…
…пока не поднял глаза и не увидел глаза Вьюги.
И тогда ему стало не по себе — такая там была мудрость, вечность и… безжалостность. Мальчишка понял — нет, не всё так просто. Если он не отгадает… да, домой. Но…
Он сам не мог толком объяснить — что тогда. И всё-таки понимал:
БУДЕТ ПОТЕРЯНО ЧТО-ТО ОЧЕНЬ-ОЧЕНЬ ВАЖНОЕ. НАВСЕГДА!
— Я готов, — повторил Колька.
— Ну, слушай загадку первую, — Вьюга помолчала. — Раз послушаешь — и запомнится. Раз покушаешь — снова хочется. Ну а коль её слушаешь, коль её кушаешь — сам себе ум смущаешь, сам себе могилу копаешь.
Да, это были не «два конца, два кольца…» Колька задумался — всерьёз. Ясно, что загадка была «с подковыркой»… Фигуральная, так сказать… Что же это такое? Сам себе могилу копаешь… если слушаешь — сам себя губишь, получается? Ложь? Но ложь не захочешь слушать-«кушать» второй раз, а тут сказано — «раз покушаешь — и запомнится». М-м-м… клевета? Да, клевету можно запомнить навсегда, но… но и её второй раз слушать не станешь. Так… Колька потёр лоб. Вьюга смотрела спокойно, не торопила. И мальчишка тоже успокоился… а ответ пришёл в ту же секунду, как награда за это спокойствие.
— Лесть, — сказал Колька уверенно — раньше, чем осознал сказанное. — Это лесть.
— Верно, — кивнула Вьюга раньше, чем он успел испугаться: а вдруг неправильно?! — Отгадал — так отгадку запомни… А вот и вторая загадка: кто на праздник к тебе и не придти может, а как беда — рядом всегда?
Ого! Колька вздохнул невольно. Но тут же подумал — а ведь это просто. Горе! Конечно, на празднике ему делать нечего — ну а раз беда, то… Он уже открыл рот, но засомневался. Может не придти… Не «не придёт» — а «может». Нет, не горе. Горю на празднике делать ВООБЩЕ нечего. Тогда что?
И ему вдруг вспомнилось, как два года назад заболела мама. Неопасно, но тяжело. Отец и Колька сбились с ног. И вдруг приехал отцовский армейский товарищ — Колька про него только мельком и слышал, про дядю Лёшу, не помнил, чтобы тот приезжал… А тут вдруг прибыл, как снег на голову — и сразу всё наладил. Привёз какие-то лекарства, устроил с врачами — и опять уехал. А отец потом как-то сказал: «Вот Лёшка человек! На праздник нее дозовёшься — стесняется, делами отговаривается. А тут — как из ниоткуда возник! Ну…»
— Друг, — сказал Колька. И почувствовал, как почему-то сжалось в груди. — Это друг. Друг в беде всегда рядом.
— И это верно, — кивнула Вьюга медленно. — И эту отгадку запомни. А теперь третью слушай. Без чего жить легко — умирать тяжко?
Чёрт… Колька закусил щёку. Как и было положено в сказке, каждая следующая загадка была труднее предыдущей… Насчёт этой — мыслей не было ВООБЩЕ. Без чего жить легко… Пойдём путём логики. Без беды, например. Легко. Это точно. Но дальше чушь. Умирать тяжко… Жить легко — умирать тяжко… Тут какой-то подвох. Когда легко жить? Да когда ни о чём не заботишься, ничего особо не заморачиваешься, и… а оптом спохватываешься, но уже поздно, и…
— Честь, — сказал Колька. Прокашлял почему-то вставший в горле комок и повторил твёрдо: — Это честь, тётя Вьюга.
— И эту отгадку помни крепко, не забывай, — обыденно — так обыденно, что Колька даже не понял сразу, что отгадал и таращился на женщину изумлённо. — Рог твой. Давай-ка соберу тебя в путь. А отгадки — помни крепко.
В аллее было пусто и тихо. Но со стороны замка нёсся шум разгула — похоже, свадьба начиналась.
— Успел вовремя, — сказал Колька статуям. Те промолчали. — Ну, потерпите. Я скоро, а там и вам как бы полегче станет… Э! — гаркнул он в сторону замка. — Иду! — и пристукнул кроссовками.
Он почему-то думал, что его понесёт к воротам со страшной скоростью. Но его никуда не несло — мальчишка просто ОКАЗАЛСЯ возле ворот. Хмыкнул и с плеча ухнул в них мечом.
Ворота рухнули внутрь, взвизгнув перерубленными скрепами, сорвавшись с петель, влетели прямо в замок — в облаке древесной трухи и искр, — и Колька шагнул следом, как Терминатор в кино, со словами:
— Не опоздал?
Внутри все изменилось. Огромный зал был ярко освещен и заставлен столами, за которыми ела и пила нечисть самых разных рангов и обличий. Если бы ни закалка при помощи ужастиков, человеку, взглянувшему на гостей Кащея, запросто могло бы сорвать крышу. Но Колька лишь повел взглядом — и ближние к нему столы очистились. Часть гостей скрылась под них и завесилась скатертями, кто-то быстренько перебазировался за другие, некоторые просто исчезли.
— Ко-ля-а! — услышал Колька крик и увидел, как рванулась к нему из-за столов в дальнем конце зала Зоринка в белом платье и с опухшим от слез личиком. Но Кащей, разодетый в отличную черную тройку, протянув худую руку, отбросил девчонку в украшенное черепами кресло так, что она сломала его спинку и рухнула на пол, скрежетнув: