Олег Верещагин – Шпоры на кроссовках (страница 31)
Трое турок — здоровенных, голых по пояс, с плетками в руках — стоя спиной к Кольке, с интересом наблюдали картину пожара, обмениваясь горловыми репликами. Колька мягко соскочил на кормовую палубу возле лестницы, посидел на корточках и, встав в рост, заорал, не опасаясь, что его услышат на берегу:
— А ну — базар йок, секир башка карачун, доперли?![18]
Надсмотрщики — а это были они — повернулись, словно ужаленные и увидели плохо различимую фигуру голого (так им показалось) человека с пистолетом. Колька забыл взвести курок, но он этого и сам не знал, а тем более не знали турки. Как и все надсмотрщики во всем мире, особой храбростью они не отличались, поэтому немедленно повалились на колени, побросав кнуты, и завыли:
— Ама-а-а-а-а-ан!!! Френджи, ама-ан!!![19]
— Вэр из э кэй виз э феттерс, шитз?![20] — перемкнуло Кольку, и он подкрепил свою просьбу судорожными движениями пистолетного дула, окончательно убедившим турок, что перед ними «отмороженный народный мститель», который и без пистолета способен поотрывать им головы. К счастью, они и не подозревали, что у Кольки просто затряслись неожиданно руки…
Еще более удивительным было, что один из надсмотрщиков, сдернув с пояса здоровенное кольцо, бросил его к босым Колькиным ногам, едва не отбив мальчишке пальцы простонал:
— Вис кейз… донт кил, вандерфул сэр![21]
— Гой даун фронт оф ми, ран![22] — завопил Колька на автомате, размахивая пистолетом.
— Релисиз оллз фром зе феттерз, велл![23]
Внизу уже гудели прикованные рабы, понявшие, что наверху творится что-то не вполне обычное. Не смея поворачиваться спиной к мальчишке, следовавшему за ними по пятам до широкого люка, из которого невероятно воняло, турки начали спускаться вниз. Послышался звон, грохот, потом — вопли и азартная толкотня. Колька отшатнулся от люка, откуда высунулась голова — взлохмаченная и жуткая — и что-то спросила по-итальянски.
— Не врубаюсь, я русский, — ответил Колька, — но вы все свободны. Спецназ прибыл вовремя, выкуп за заложников не выплачивался…
Наружу полезли омерзительно пахнущие, возбужденные, грязные и решительные люди. Кто-то отдавал команды, кто-то уже ломал двери в каюты, чтобы добраться до оружия, кто-то разноязыко и горячо благодарил Кольку, а несколько серьезных бородачей, повинуясь отдаваемым по-немецки командам белобрысого и вполне интеллигентного парня, выкатывали из портов[24] и разворачивали на берег пушки — их на каторге было полдюжины.
— Э, э, э! — завопил Колька, бросаясь туда. — Э, по домам не стреляйте, там свои, вы чего?!
Один из бородачей сказал что-то белобрысому, тот оскалился и толкнул Колька в плечо, прогнусив:
— Йа, рихьтигь, керл![25] — и, отвернувшись, поднял руку: — Файер![26]
Пушки ахнули в разнобой, но дружно, а на берег по сходням уже валила разномастная и чем попало вооруженная толпа. Колька перепрыгнул через борт и, стараясь не намочить пистолет, побрел к берегу по грудь в воде — искать Мирослава. Не оставаться же было на галере, когда еще ничего не кончено?!
…Возле дверей лежали двое турок — крест-накрест. Сами двери были открыты настежь, и Колька с порога увидел, что там происходит.
Еще один турок, разбросав руки и выронив саблю, лежал за порогом. В небольшой комнате горели свечи, в их неожиданно ярком, но мечущемся свете вокруг опрокинутого стола кружили Мирослав и рослый турок, богато одетый, с красной бородой. У него, как и у Мирослава, были сабля и кинжал, только изогнутый и более длинный. И Мирослав и турок непрестанно ругались на двух языках, причем Мирослав так, что уши вяли, у пивного ларька не услышишь.
— Дроп е ган![27] — перескочил с классических английских на американские киношные рельсы в конец обалдевший Колька и присел, вскинув пистолет в обеих руках, так, что затрещали трусы. В ответ турок молниеносно метнул в него кинжал, и, если бы Колька не закосил под штатовского полисмена со своими приседаниями, кинжал попал бы ему куда-то в глаз, а так — вылетел в дверь.
Этого мига хватило Мирославу. С ликующим воплем он прыгнул вперед, перехватил саблю турка и…
— За мою семью! — услышал отвернувшийся Колька его крик. Потом тяжело упало что-то, покатилось.
И только потом упало тело…
…Вообще-то черногорцы — дикие люди, да и освобожденные рабы, среди которых оказались люди дюжины национальностей со всей Европы, за время плена одичали. Колька немного посмотрел, как они все под ликующие вопли и воинствующую музыку каких-то рожков и чего-то вроде скрипок насаживая на колья отрубленные головы турок — и отправился спать в один из домов, куда хозяева его чуть ли не на руках внесли. Просто народ, подумал Колька, возясь на соломенном тюфяке. Таким в качестве врага лучше не попадаться — до конца дней своих бегать будешь по кабинетам психокоррекции. Но с другой стороны — детей за выкуп не похищают, наркоту не жрут и финансовых пирамид не создают, подумал Колька и на удивление быстро и спокойно уснул. Ему снилось, что он с приятелями в видеобаре смотрит какой-то ужастик и все время зевает, вертится и критикует фильм, невероятно скучный и пресный по сравнению с тем, что успел увидеть за последнюю неделю…
…Проснулся Колька от того, что выспался. Солнечные лучи падали на стену из двух маленьких окошек под низким потолком. Кто-то прикрыл его легким одеялом, пахнущим молоком и шерстью. Рядом лежали его одежда и обувь, вычищенные, отмытые и заштопанные. Колька лениво высунул руку из-под одеяла — шпоры были на месте.
За приоткрытой дверью послышались голоса, невнятные, но настойчивые, потом — смех, звонкий, хотя и приглушенный. Колька приподнялся на локтях и удивленно заморгал: вошла потрясно красивая девчонка, смотревшая в пол, поклонилась присела и, поставив рядом с постелью кувшин молока и тарелку с хлебом и печной рыбой, тихо спросила:
— Как спалось?
— С-спасибо, хорошо, — кивнул Колька и услышал веселый смех:
— Целуй ее, целуй, я как брат разрешаю, только потом жениться придется! Утро доброе, Никола!
В дверях стоял, подбоченясь, во всей своей красе Мирослав — улыбающийся, левый рукав рубахи небрежно оторван и пущен на повязку.
— Ой ты! — девчонка не смутилась, замахнулась на Мирослава, вскочив, рукавом. Тот приобнял сестру и, посерьезнев сказал:
— Спасибо тебе, что стрелять не стал вчера. Я сам должен был его казнить. И за все прочее спасибо… Мы, Никола, с Мирьяной уходим. Дом поднимем, я жену найду. Мирьяна — мужа… Пойдешь с нами? — прямо спросил он. — Мне будешь братом. Мирьяне — хочешь, мужем, а не хочешь — так тоже братом. Пойдешь Никола?
Колька вздохнул:
— Не пойду, Мирко, прости. Меня ждут.
— Люди, которых ты освободил, в Венецию плыть собираются, на каторге, — Мирослав немного обиженно отвел глаза. — Плыви тогда с ними. Тут недалеко, а в Венеции руссы часто бывают, возьмут тебя домой, — Мирослав отстранил сестру и подтолкнул ее к выходу, а сам, дождавшись, пока она уйдет, подошел ближе к Кольке, который начал одеваться. — Нечего мне подарить тебе — разве что пистолет или кинжал… — черногорец замялся, и Колька замотал головой: — Не хочешь?!
— Тебе нужнее, — Колька, поочередно поднимая ноги, натянул кроссовки. И ощутил, что зеркало, которое ищет, где-то близко! Рядом совсем! Он даже огляделся, а Мирослав понял это так, что Колька собирается уходить, и заторопился:
— Тогда прими мою дружбу. Если будет во мне нужда — пришли весть в наши края и я приду. В том клянусь, — и Мирослав перекрестился, — и крест святой на себя кладу… Пошли, проводим тебя с Мирьяной до каторги.
Было уже за полдень. Колька потянулся, стоя на пороге дома, поклонился сидевшим неподалеку старикам, при виде мальчишки почтительно обнажив им головы и уже открыл рот, чтобы сказать Мирославу, что он не плывет никуда, потому что должен найти одну вещь, когда…
— Вот от меня тебе подарок, — сказала Мирьяна. — Когда б не ты — брат сказал так — он бы сгинул, а мне быть проданной на константинопольском рынке. Возьми, не отказывайся. Пусть будет память, поглядишься — и нас вспомнишь.
В руке Мирьяна держала… зеркало. Зеркальце из полированного серебра на короткой витой рукояти. ТО САМОЕ ЗЕРКАЛО.
Эпилог
Незваный гость
Было тепло, даже жарко, душно. Что-то мягкое, обширное и легкое обнимало Кольку со всех сторон, отбивая охоту шевелиться Голова легко кружилась, во всем теле было плавное бессилие, как после болезни с температурой. Глаза открывать — лень…
Он, наверное, просто сильно распростыл где-то и свалился с «градусами», а в бреду ему привиделось все — все эти приключения со шпорами и беготней по разным временам. Лежит он дома, и все тут. Колька уже совсем собрался позвать: «Ма-а…» и попросить попить — очень хотелось — когда понял, что не могло быть в его комнаты, да и вообще в квартире таких запахов.
Пахло дымом. И сеном. И еще чем-то — не городским, так он определил для себя. И звуки! Потрескивал еле слышно, но явственно огонь. Ровно и неприятно свистел ветер. Что-то похрустывало.
Колька открыл глаза и сел. Почти тут же все поплыло, он не успел ничего увидеть или понять — пришел в себе только тогда когда почувствовал, как прохладная жидкость с запахом ягод, кисловато-сладкая и приятная, льется в рот. Он начал глотать и услышал женский голос:
— Вскочил, как оглашенный. Разве можно так после болезни? Заново сляжешь, что ты, милый. Давай пей, пей, а потом поешь еще, да опять поспишь — болезнь и отступится…