Олег Верещагин – Шпоры на кроссовках (страница 29)

Просто услышал выстрелы. Один. Другой. Третий.

Колька, сидя на корточках, озирался, как волк — поворачиваясь всем телом и напрягшись для драки или бегства. Кругом было пусто, только ветерок раскачивал кроны деревьев, названий которых мальчишка не знал. Он уже было успокоился, когда услышал под ряд еще два выстрела — откуда-то снизу, из-за деревьев.

Распластавшись на животе, Колька пополз вниз по склону, прячась за кусты и высокую траву. Оказалось, что растительность скрывает обрыв — невысокий, но крутой — за которым лежала песчаная коса, а уж море — дальше.

Не песке вертелись на тонконогих конях несколько ярко, резко-кричаще одетых всадников в расшитых злотом куртках и белых чалмах, вооруженные длинными ружьями и саблями. Еще двое на песке лежали неподвижно. Как раз когда Колька выглянул, один из всадников приложился и выстрелил куда-то левее места, где прятался мальчишка.

Всадники что-то кричали, но ветер дул от берега, разобрать было невозможно. Потом они подобрали на седла коней их убитых хозяев и рысью поскакали по пляжу прочь, быстро скрывшись за скалами.

— Так, — пробормотал Колька, откатываясь в сторону и плавно отпуская ветви кустов, — опять ты в армии… стальные птицы над головой и какие-то турки под самым носом… А в кого они стреляли? Определенно — в хорошего парня…

Он поднялся на ноги и, стараясь шуметь минимально, двинулся берегом в ту сторону, куда стрелял всадник.

Почти сразу дорогу пересекла узкая лощина с обрывистыми краями — достаточно широкая, чтобы перепрыгнуть и достаточно длинная, чтобы и не пытаться ее обойти. Пыхтя от жары, Колька полез вниз и уже карабкался на противоположный склон, когда в лоб ему попал небольшой камешек, брошенный сверху. Тихо ойкнув, мальчишка вскинул голову и увидел направленный прямо в переносицу ствол старинного ружья. Ствол выглядывал из кустов. Кто держит его в руках — разглядеть не представлялось возможным.

— Стой, предупредил из кустов приглушенный, но явно мальчишеский голос.

— Стою, — так же шепотом отозвался Колька, примериваясь, нельзя ли вырвать этот самопал. Нет, не получится, далековато.

— Турок? — спросили сверху.

— Не, — отперся Колька.

— Христианин? — продолжался допрос.

— Угу, — кивнул Колька.

— Православный или католик? — допытывался невидимка, держа руку на прицеле.

Вместо ответа Колька перекрестился, от души надеясь, что тут не получится повторения белорусской истории.

— Зовут как? — уже не так напряженно спросили сверху.

— Колька… Николай.

Ствол ружья дрогнул, а из кустов — значительно правее — соскочил на дно лощины тот, кто допрашивал Кольку. Соскочил и ловко поймал начавший тот, кто допрашивал Кольку. Соскочил и ловко поймал начавший падать «ствол» — оказалось, он не лежал за ним, а держал за привязанную к прикладу веревку, сам устроившись в стороне.

— А меня — Мирко, Мирослав.

Колька с интересом рассматривал своего ровесника. У Мирослава было дочерна загорелое лицо, на котором синие глаза казались совсем прозрачными. Черные волосы — убраны под круглую шапочку с вышивкой. Поверх белой свободной рубашки был надет синий жилет, узкий, перепоясанный широким красным поясом, за которым торчали два пистолета и прямой кинжал до колен, ниже начинались то ли сапоги, то ли чулки, туго перетянутые ремнями.

Мирослав тоже рассматривал Кольку, опираясь на ружье. Потом сказал немного недоверчиво:

— Ты не наш… Ты серб? Нет, не похож… и на грека не похож.

— Я русский, — сказал Колька и наугад добавил: — Я…я убежал. С корабля.

— С каторги!?[16] — глаза Мирослава уважительно округлились. — Ты русс?! Ого! — и он сдвинул шапочку на затылок.

— А где я? — осмелился спросить Колька. Мирослав выпрямился и гордо повел вокруг рукой:

— Это Черногория! Не надо бояться, русский брат. Тебя никто не выдаст турецким псам. Это — земля вольная.

Жареные куропатки и черствый хлеб показались Кольке поразительно вкусными. Мирослав съел меньше гостя, и когда Колька заметил это и смутился, черногорский мальчишка махнул рукой:

— Э, оставь… Я благодарю тебя за то, что ты разделил со мной пищу, это честь для меня. Мы все ждем руссов. С тех пор, как ваш царь Петро прислал деньги и оружие — ждем. Жаль, что его побили турки[17] мы были готовы ударить навстречу на этих кровожадных собак… Видно, не судьба, ну да еще будет наш час! — и Мирослав погрозил куда-то кулаком.

— А ты что, охотишься в этих местах? — полюбопытствовал Колька, стаскивая пропотевшую рубашку и с наслаждением поводя плечами — на них падала тень от куста, у которого они сидели.

— Охочусь, — подтвердил Мирослав. И криво улыбнулся. вот и сегодня двух зверей завалил. Да ты видел, небось…

— Ты про турок? — тихо спросил Колька. Мирослав кивнул, отвернувшись в сторону. Так же не глядя на Кольку сказал:

— Вот послушай, что я расскажу.

Он немного помолчал и к удивлению Колька нараспев заговорил, по-прежнему глядя в море:

У старого Марко Стояновича Было пять сынов и дочь младшая. Жена стара, внуки малые На руках у седого Марко оставлены. Первый сын Марко сгинул в Боснии, А второй в плен был угнан турками, Третий сын Марко срублен в Далмации, Пал четвертый в родной Черногории. Младший сын остался, Мирослав Маркович, Дочь осталась — Мирьяна Марковна. Старый Марко на них не нарадуется! Мирослав да Мирьяна с внуками — Вот и рода его продолжение! Как-то раз Мирослав охотился, Пропадал по горам-лесам, вернулся с добычею. Да вернулся на пожарище остылое. Мать-отец лежали неприбраны. У них головы были отсечены, у них руки были отрублены. А племянники и племянницы малые Костью все лежали обгорелою Там, где дом был родной Мирослава Марковича, Где он рос, где ему было счастливо… От сестры Мирослав следа не сыскал. Поднял он тогда голову отцовскую, Он прижал ее к груди, рыдал горестно, Бился с криком о бревна обгорелые. «Храбр, могуч был Марко Стоянович, Пока старость волосы не выбелила. Тут как раз и беда нагрянула, а старик и рук поднять не сумел,