Олег Верещагин – Шпоры на кроссовках (страница 28)

— Какие горные ворота? — машинально спросил Колька, с интересом следя, как несколько мидян натягиваю луки. Стрелы взлетели в небо, упали вниз — и где-то во дворе закричали люди.

— Вон там, в стене, — вторые ворота, они выходят на горную тропу, — воин указал копьем. — До них рукой подать, пять минут бега. В одиночку прорвались бы, если только мужчины… — он махнул рукой: — Да что говорить — с женщинами, с детьми, со стариками поползем, нас и зажмут на улицах. А бросить — не бросишь, как уйдешь от них? Боги не простят… Ты бы оружие нашел, македонянин.

Колька кивнул, продолжая рассматривать быстро светлевшую улицу. Потом жестом подозвал Антонина и взял его за плечо:

— Слушай сюда. Представь себе, что эта улица — пустая. Без врагов. Если воинов поставить вдоль нее и открыть во-он там ворота, ну, как бы коридор такой сделать из щитов — успеют ли уйти люди в горы?

Антонин взглядом смерил лесистые склоны за стеной, казавшиеся черными из-за поднимавшегося за ними солнца.

— Не все, — ответил он, — но большинство успеет. Мидян за стеной сейчас почти нет, все грабят дома… А что?

— Ничего, — Колька дернул за металлическую оторочку на плаще панциря офицера, неотрывно смотревшего на горящие дома и рушащиеся крыши. — Послушай, что я скажу. Может получится. А если и не получится — все равно ведь, где погибать…

…Эллин выслушал Кольку, приоткрыв рот. А потом так ударил по плечу, что Колька сел в пыль и ойкнул:

— Клянусь луком Аполлона — ты прав, македонянин!! Эй, десятники!

…Неизвестно, что подумали мидяне, когда сверху, из ворот храма, на них по крутой дороге вдруг устремились, грохоча, набирая скорость и разбрасывая вокруг себя пламя, множество телег. Тех, кто не успел увернуться, смело. остальные, давя друг друга, бросились в проулки, призывая увлекшихся грабежом товарищей, но следом уже мчались с ревом эллины, беспощадно закалывая и рубя ошеломленных врагов. Несколько человек спешно распахнули запасные ворота, и в них устремились потоки беженцев. Это все произошло раньше, чем мидяне успели сообразить, что уходить основная добыча — рабы. В бешенстве они рванулись обратно, но чужой горящий город путал улицы, с крыш еще не подожженных домов летели черепицы, стрелы, камни, а тех, кто успевал добежать, встречала ощетинившаяся копьями стрела щитов. Конный передовой отряд эллинов проложил дорогу через полупустой вражеский лагерь и ринулся к воротам — главным, задержать тех, кто станет выбегать из города. Мужчины-халкеситы от мала да велика бились с мужеством отчаяния, чтобы дать возможность спастись в горных лесах старикам, женщинам и маленьким детям. Подали мертвыми — по одному на десять мидян, и те ничего не могли поделать с эллинами…

…Антонин упал на глазах Кольки — в самых воротах, сбитый ударом щита огромного чернокожего с наголо бритой головой. Негр замахнулся коротким широколезвийным копьем, и повалился на спину, схватившись за лоб, в который Колька засветил ему почти в упор схваченный из-под ног булыжником:

— Н-на, Тайсон!

Колька помог Антонину подняться и закрыл подобранным тяжелым щитом, хотя обмирал, ощущая, как по щиту бьют, отдавая в ладони, вражеские копья. Антонин, еще не совсем пришедший в себя, отмахивался из-за щита дротиком. Мальчишки уже карабкались на склон, по пятам преследуемые осатаневшими мидянами, стремившимися хоть как-то вознаградить себя за ускользнувшую добычу. Антонин метнул дротик, приколов одного вражеского воина к другому, выхватил нож, махнул им…

— Эгой, эгой! Сюда, сюда! Антонин, Николай!

Обернувшись, Колька увидел на гребне холма, на который они карабкались, всадника, державшего в поводу двух лошадей. И, узнав его, взвизгнул девчоночьим голосом:

— Филипп! — швырнул в мидян щит и со всех ног рядом с Антонином бросился к спартанцу. Тот держал в руках по дротику, метнул их разом, уложив двух самых рьяных преследователей и, выбросив руку, буквально вбросил в седло замешкавшегося Кольку, крикнув:

— Гоните за мной, как ветер! Гоните, во имя Зевса Громовержца!..

…Мальчишки ехали шагом между деревьев. Филипп по обыкновению с молчаливым и угрюмым видом подталкивал своего коня пятками. Свое появление он вообще никак не объяснил, сказал лишь, что добыл трех коней, а это на двух больше, чем ему надо, вот он и решил одолжить лишних своим знакомым. Антонин со смехом хлопнул спартанца по спине и заметил, что кони мидийские. Филипп ответил, что он спросил хозяев, можно ли взять: те не возражали.

— Потому что не могли, — добавил Антонин и подмигнул Кольке. Наш рыцарь, ерзая на неудобном седле — стремян не было, упереться не во что — кисло улыбнулся. Навалились усталость и запоздалый страх. — Прости, — вдруг сказал Антонин: — Я смеюсь и радуюсь, что жив, а тебя забыл поблагодарить. Если бы не ты, понадобился только бы один конь.

Колька смутился. Глупо махнул рукой, протянув: «Да ла-ана…» — и соскочил с коня. Обнаружилось, что у него слева над коленом джинсы распороты и присохли к довольно глубокой ране. Рану тупо замозжило. Еще не столь давно Колька, как умирающий лебедь, и ступить не смог бы на «покалеченную» ногу. Сейчас — плевать…

— Надо спешить, — забеспокоился Филипп, но Антонин, сведя брови, удержал спартанца:

— Постой… Николай, ты уходишь?

— Теперь можно, — вздохнул Колька. — Бывайте здоровы и ничему не удивляйтесь.

— Не забывай, — Антонин поднял ладонь. — Не забывай нас, друг!

— Хотел бы — не забуду, — вздохнул Колька. И сдвинув пятки, подумав о зеркале — интересно, какое оно?

Часть 4

В Чёрных горах

Стоя среди деревьев, Колька недоуменно моргал. Он мог бы поклясться, что никуда не переносился! Нет, конечно место было немного иное, и Антонин с Филиппом остались где-то во времени. Но так же зеленел лес на склоне холма, таким же обжигающим было утреннее солнце, так же прозрачно смотрелись и приятные запахи приносил легкий ветерок.

Тоже Греция, только в другом времени? А что, вполне может быть. Правда, до этого шпоры не повторялись, но тут никаких выводов сделать нельзя. Интересно даже, в какую новую историю втравил его Кащей. Может, появится и объяснит?

Как следовало ожидать, Кащей появился почти тут же, словно ждал. Колька снизошел до разговора первым — он вообще слегка подзабыл, что перед ним крупномасштабный злодей и даже позволял себе иронизировать:

— А-а, здравствуйте, здравствуйте, доброе утро! Собираетесь снова меня отговаривать? Не поздновато ли? Шестой день едва глазки продрал, а три вещи из пяти уже у меня…

— Николай, — суховато прервал мальчишку злодей, — ведите себя повежливей, я все-таки старше вас.

— Извините, — раскланялся Колька, вспомнив, как это делали рыцари в средневековой Шотландии. — Но уж тогда отыскали бы себе Бабу-Ягу, что ли! Нет вас кинуло на подростков женского пола! Что, молчите?! Вот идите к себе в замок и ждите. Я скоро буду.

— Николай, — спокойно ответил Кащей, — смею напомнить, что ваш поиск еще далеко не закончен. Да и когда — если — вы его закончите, это вовсе не будет означать вашей победы. Скорее наоборот — меня перестанут связывать обычаи, и вам придется иметь дело со мной лично. Уверяю вас, это весьма неприятно… — Кащей начал было таять, но словно передумал, сгустился вновь и добавил: — И еще, Николай. Неужели вы думаете, что станете ПЕРВЫМ, кому удастся собрать ВСЕ вещи? Отнюдь… Были и до вас. Но я — вот он. А они — в моем саду… Так я позже к вам зайду, а вы все-таки подумайте.

Колька не нашел ничего лучше, как уже закричать в пустоту «сам дурак!» и усесться со спущенными штанами — обследовать рану, которая снова дала о себе знать. Колька послюнил палец и, морщась, стер подсохшую кровь. Порез снова закровенил, и Колька с остервенением прилепил к нему сорванный тут же лист подорожника, после чего осторожно натянул джинсы и улегся на траву — подумать.

Думать мешал голод. При таком активном образе жизни есть надо много и сытно. А он в последний раз жевал полсуток назад — мелочь разную. А плотно ел вовсе в Шотландии. Но размышления о происходящем с ним все-таки отвлекло мальчишку от мыслей о еде.

Пока что ему везет. То ли «по жизни», то ли по какому-то волшебному закону, да это и не важно. Зато здорово интересно. Страшно, опасно и… интересно, с удивлением осмыслил это до конца Колька. Правда интересно! Ощущаешь, что делаешь какие-то важные дела, а не просто ходулями по существованию перепрыгиваешь. Во-первых, конечная цель — помочь красивой девчонке. Благородная цель, настоящая рыцарская. Да и потом — скольким он уже помог! Алесю и партизанам. Алесдейру. Антонину, и даже целому городу! Вот интересно: а в этом времени, что получится сделать?

Наверное, вдруг подумал Колька, закидывая руки под голову, так было с настоящими странствующими рыцарями. Они отправлялись в поход ради дамы, совершали подвиги, убивали людоедов, великанов, брали крепости, ехали по пескам и лесам, страдали от голода и жажды — и постепенно забывали, что, собственно, делают в своем походе? Дама превращалась в символ, а целью становилось само путешествие, приключения и подвиги. Потом рыцарь возвращался — и вдруг понимал, что вырос в походах и перерос свою даму, не вылезавшую из замка…

— Расхвастался, — вслух сказал Колька. И сел. Не потому что устал лежать.