Олег Верещагин – Шпоры на кроссовках (страница 21)
Когда вокруг с таким очарованием роняют такие угрозы, а главное — серьезно относятся к своим обещаниям, то единственный способ сберечь и голову и нервы — стать таким же, как окружающие. Принимая рог, Колька так же незаметно и быстро заломил нахаленку указательный палец на правой руке и улыбнулся, благодаря поклоном. Паж не подал виду, но потянул воздух сквозь зубы от боли. С тем и отошел.
«Принять на грудь» полтора литра виноградного вина — это не шутки, а все вокруг внимательно за этим следили и, пристукивая своими посудинами по столу, что-то орали — скорее всего, древнеанглийский вариант русского «пейдоднапейдодна!»… Интерес ситуации еще был в том, что рог нельзя было поставить или положить не опустошив — немедленно пролилось бы недопитое, а Колька помнил, что рассыпать соль, уронить хлеб, или пролить вино в чьем-то доме в старину было страшным оскорблением. Поэтому он осилил вино, брякнул рог на белую с коричневой вышивкой скатерть и, чувствуя, как голова начинает кружиться, поспешно сел и пододвинул к себе здоровенный ломоть хлеба, на который Алесдейр уже водрузил большой ломоть жареного мяса и тушку бекаса.
«Я так и петь не смогу, — не испуганно, а расслабленно подумал Колька, разламывая птицу. — Видела бы мама — что там две „пары“ в дневнике!»
К счастью для несовершеннолетних путешественников из XXI века, в веке XII не знали крепких напитков, здешнее вино было просто чуть забродившим соком — и скоро опьянение схлынуло.
Впрочем, как тут выяснилось, за своими переживаниями Колька пропустил кусок пира и даже начало соревнования. Сухощавый старик в желто-синем давал жару на арфе и редкостно мощным голосом пел балладу — как объяснил Алесдейр, о первом крестовом походе и о том, как во славу Божию Святое Воинство за одну ночь перерезало больше миллиона неверных.
— Очень приятная тема, — пробормотал Колька, собираясь с мыслями и лихорадочно решая, что спеть — его могли позвать «следующим номером»! Но следующим вышел сам сэр Ричард. Он пел даже не по-английски, а на каком-то диалекте французского языка — знать его отлично понимала, да и песню, кажется, хорошо знали, потому что хором подхватывали последние строчки каждого куплета и даже раскачивались за столами из стороны в сторону. Кольке показалось, что песня была о любви, хотя он сам не мог объяснить, откуда у него такое ощущение. Выяснить точнее мальчишка просто не успел — раскланявшись, барон Харди уже по-шотландски предложил:
— Теперь пусть споет наш гость из Руси — невежливо было бы заставлять его ждать!
Колька поднялся с места, ощущая себя пацаном, которого заставили почитать стишки на взрослой вечеринке, прежде чем отправиться спать. Но Алесдейр сунул ему настроенную лютню, подмигнул, и Колька напомнил себе, что тут его возраст никого не удивит, для этих людей он вполне взрослый мужчина. с этой ободряющей мыслью он и вышел на противоположный от главного стола конец, где стоял трехногий табурет. Впрочем, Колька уже успел приспособить к лютне ремень по-гитарному, и среди притихших гостей пронесся удивленный шепоток — тут принято было играть сидя, держа инструмент на колене.
— Прошу прощенья, — Колька вскинул голову. — Я спою песню моей родины, благородные господа и прекрасные дамы. Я переложил ее на шотландский, потому что не знаю английского, но тут большинство, конечно же, знают по-шотландски. В общем это казачья песня, — и, раздухарившись вконец, Колька растоптал историческую достоверность в пыль своими кроссовками в шпорах: — Казаки — это русские воины, которые живут на границах с дикими племенами в степи и постоянно воюют. На свете нет воинов храбрее — желающих в этом убедиться прошу пожаловать на Русь. Кхм… вот.
Он закрыл для храбрости глаза, но присутсвующие конечно решили, что так и положено…
…Это было что-то, Колька и сам понимал. Но если опасался провала, то ошибся. Средневековые люди вообще очень близко принимали к сердцу рассказы и песни, переживая их, как происходящее, а не просто историю. Поэтому, открыв глаза на словах:
Колька увидел, что все дамы смотрят на него не мигая, а несколько мужчин, опершись лбами на кулаки, тяжело задумались. Припев в третий раз ахнули хором — так, что заметалось пламя факелов:
Короче, когда Колька допел, то понял: если у сэра Ричарда и были в его отношении какие гнусные замыслы, то теперь они потухли. Барону Харди просто не дадут ничего сделать с певцом. И это, кстати, было на руку Кольке и Алесдейру с их планом.
Дальнейший пир можно было смело пускать под заголовок:
«СЕГОДНЯ НА СЦЕНЕ Н. ВЕШКИН (шансон, лютня) и др.»
Кольке даже было немножко неудобно — конечно, немало людей пели и играли лучше его, а он брал только новизной песен и неожиданностью оранжировок. Он спел еще пару казачьих песен, на ходу адаптировав их к веку, потом — «Про любовь в средние века» и «Песню о друге» Высоцкого, выбросив из последней несколько куплетов, «Любовь и смерть» Булановой, а на «Балладе о древнерусском воине» группы «Ария» охрип.
Первый приз не долго думая вручили… тому старику в желто-синем! Не успел еще Колька отойти от столбняка, как поднялся шериф (кстати, без каких-либо признаков несусветного злодейства на лице, обычный мужик, довольно гладко выбритый, с усталым лицом и вполне учтивый) и на плохом шотландском объяснил, что нечестно было бы лишать остальных певцов награды из-за явного преимущества русского гостя. Но что гость имеет право выбрать себе все, что пожелает и чем может его отблагодарить за искусство гостя гостеприимный бург. Сэр Ричард кивал и криво усмехался — нет, точно на его счет Алесдейр был прав! Хотел он что-то учудить, хоте-е-ел…
Все складывалось еще лучше, чем рассчитывал Колька! Не надо было делать вид, что приз не по душе, не надо было заводить окольных разговоров. Отставив лютню и подавив (не до конца) дрожь, мальчишка поклонился и заговорил, глядя прямо на барона Харди:
— Я тронут до глубины души оказанным мне гостеприимством и высокой честью петь перед вами. Я рад, что ми песни доставили вам радость. И нет слов, чтобы выразить благодарность за проделанное право выбора награды… — он переждал одобрительный шумок и продолжал: — Я открою вам, что проделал долгий путь из нашей мирной и богатой земли затем, чтобы добыть в Шотландии некий меч, о хором мне было предсказано, что он поможет мне завоевать сердце любимой (мамочки, интересно, я сильно покраснел?!), и меч этот, как открыл мой друг Алесдейр, — шотландец встал и остался стоять, и с этого момента барон Харди глядел на расцветку его пледа, — в самом деле находится здесь, в стенах одной из церквей. Обрадованный, я поспешил туда, но нашел лишь пожарище. Святая церковь, дом Божий, была сожжена! — Колька повысил голос. — Меч украден! Кем же?! — он перевел дух и врезал заранее отрепетированное: — Кто, прикрываясь королевской волей об уничтожении мятежников, поднял руку на храм?! Кто этот человек, у которого я требую вернуть меч, указанный мне Господом?! (Господи, прости!) — в зале начался возмущенный шум, очевидно, о сожжении церкви многие слышали и это мало кому пришлось по душе. — Сэр Ричард барон Харди! — крикнул, не жалея голосовых связок, Колька, и ему показалось, что все происходит в кино, понарошку: — Ты вор, убийца и лжец! Ты обокрал Дом Господень! Ты обманул тех, кто оказал тебе гостеприимство, провезя в их дом вещь, тебе не принадлежащую!
— Молчи, наглый щенок!!! — взревел барон, вскакивая из-за столаа, и Колька обомлел — в руке рыцаря был меч, глаза горели, как у волка. — Не смей трепать своим языком… — и он перешел на английский, но шериф тоже поднялся и положил руку на эфес меча сэра Ричарда. Тот было вскинулся, но тут же сел обратно и сделал знак рукой своим воинам, дернувшимся от стен. А шериф обратился к Кольке с одним-единственным вопросом — есть ли у русского гостя свидетели сказанному?
— Я, Алесдейр МакЛохэнн, — шотландец вышел из-за стола и встал возле Кольки, — свидетельствую, что все, сказанное Николасом из Владибурга — правда и перед Богом и перед людьми.
— Он шотландец из мятежного клана! — выкрикнул кто-то. Его поддержали:
— Вот кто и есть вор и дикарь!
— Его не иначе как сатана спас от рук наших воинов — так прикончим его сейчас!..
Но закричали и другое — в выкриках Колька разобрал, что дело сложное, церковь и правда сожгли, русс не похож на лжеца, а то, что шотландец враг, не значит, что ему не могли нанести незаслуженную обиду. Шериф шептался с бейлифом, потом прямо обратился к барону Харди — Колька уловил слово «суорд» — «меч». Харди кивнул и что-то указал своему пажу — тот выбежал, но быстро вернулся с длинным свертком, который передал, повинуясь кивку барона шерифу.