Олег Величко – Завтра закрашено белым (страница 2)

Он не включал свет. В темноте он подошел к старому системному блоку, который давно не работал и служил подставкой для книг.

Открутив заднюю панель (винты он специально не затягивал), он засунул руку внутрь, среди мертвых проводов и пыли. Там, в металлическом нутре машины, лежал его запас «чернухи» и пара сотенных купюр на крайний случай. Бледный вытащил ключ Никиты и маркер.

Ключ лег на дно корпуса с негромким звоном. Бледный закрутил панель и сел на кровать, обхватив голову руками.

«То, из-за чего всё началось», — всплыли в голове слова из записки.

Он достал из-под подушки книгу, которую вчера ему дала Она. «Маленький принц». На фоне его грязных стен и запаха перегара эта книга выглядела как обломок упавшей звезды. Он прижал её к груди и закрыл глаза. Туман за окном становился плотнее, скрывая город, рынок и тех, кто сейчас, возможно, уже искал путь к его двери.

Бледный посидел в темноте еще несколько минут, слушая, как за стеной отец гремит посудой, а потом затихает — верный признак того, что он «выключился» прямо за столом. Это было его время. Время призраков и теней.

Он накинул куртку, стараясь не шуметь змейкой, и выскользнул в коридор. Стараясь не смотреть на фотографию матери, он вышел на лестничную клетку. Лифт вызывать не стал — его скрежет разбудил бы даже мертвого. Никита жил этажом ниже, и, проходя мимо его двери, Бледный невольно ускорился. На обивке из дешевого дерматина еще виднелись следы отпечатков пальцев — работа полиции, которая заходила сюда пару дней назад. Теперь за этой дверью была только пустота.

Квартира номер 42 находилась в самом конце длинного, плохо освещенного коридора на втором этаже. Здесь пахло иначе — не кислыми щами, а старым деревом, машинным маслом и канифолью. Бледный осторожно постучал: три коротких удара, пауза, один длинный. Его личный шифр.

За дверью послышалось ворчание, звук отодвигаемой защелки, и на пороге появился Дед. Он был в своей вечной тельняшке, выцветшей до нежно-голубого цвета, и помятых трико. В руке он держал маленькую отвертку.

— А, Художник... — прохрипел он, отступая вглубь комнаты. — Заходи, чего в дверях торчишь. Туман напустишь.

Комната Деда напоминала мастерскую сумасшедшего часовщика. Везде — на полках, на полу, на подоконнике — лежали детали механизмов, старые радиоприемники и медные шестеренки. Дед был единственным взрослым в этом «Здесь», который не пах спиртом. От него пахло делом.

— Видел я тебя сегодня в подъезде с тем петухом в цветной куртке, — Дед сел за стол под лампу с зеленым абажуром и снова принялся ковырять какой-то прибор. — Артист этот... Гнилой пацан. Звонкий, как пустая бочка, но внутри одна труха.

Бледный присел на край табурета, чувствуя, как здесь, среди механического тиканья, тревога немного отступает.

— Он ищет то, что было у Никиты, — тихо сказал он.

Дед замер. Он медленно отложил отвертку и посмотрел на Бледного своими выцветшими, почти прозрачными глазами.

В них не было осуждения, только бесконечная усталость человека, который видел, как рушатся империи и зарастают травой заводы.

— Никитка был малым неглупым, но жадным, — Дед потянулся за самокруткой. — Хотел из «Здесь» выпрыгнуть одним махом. А этот район таких прыгунов не любит. Он их ломает об колено.

Он затянулся, и комнату наполнил резкий запах самосада.

— Ты ключ нашел? — спросил он в лоб, не меняя тона.

Бледный вздрогнул. Скрывать что-то от Деда было бесполезно — старик, казалось, видел сквозь стены.

— Нашел. В ящике лежал. Никита успел оставить.

Дед долго молчал, выпуская дым в сторону потолка, где под воздействием сквозняка танцевали пылинки.

— Ключ — это всегда выбор, малый. Либо ты открываешь дверь и идешь до конца, либо выбрасываешь его в реку и делаешь вид, что ты просто тень. Но Артист... он не отстанет. Он думает, что за этим ключом — его билет в красивую жизнь. Тот самый «миллион», про который они все в своих чатах бредят.

— А что там на самом деле? — спросил Бледный, чувствуя, как в кармане невидимым грузом давит память о ключе.

— Там правда, Художник. А правда в нашем районе — вещь опасная. За неё не платят, за неё только бьют. Причем свои же.

Дед встал, подошел к шкафу и вытащил небольшую жестяную банку из-под чая. Внутри лежали старые значки и монеты. Он выудил оттуда потемневший от времени серебряный крестик на простом шнурке.

— На, надень. Не ради Бога, я в него не верю. Ради веса. Чтобы чувствовал: ты не пустой. Ты здесь есть.

Бледный взял холодный металл.

— Дед, а если я... если я не справлюсь? Если я просто трус? — голос его на мгновение дрогнул, обнажая того самого 16-летнего подростка, который прятался за маской «невидимки».

Старик положил свою тяжелую, мозолистую руку ему на плечо.

— Трус тот, кто не боится, когда страшно, а тот, кто бежит, когда его просят помочь.

Ты Никиту не спас, это верно. Но ты можешь не дать этим гиенам догрызть то, что он оставил. Ступай. И завтра... когда пойдешь к своей Девчонке со светлыми волосами, смотри по сторонам. Она — твой единственный якорь. Не дай Артисту за него зацепиться.

Бледный вышел от Деда, сжимая в руке крестик. В коридоре по-прежнему было темно, но теперь в голове стоял план. Ночь только начиналась, а впереди была «работа» — та самая, которую он ненавидел, но без которой в «Здесь» было не выжить.

Бледный спустился на первый этаж и вышел через черный ход, который выходил во двор, заставленный скелетами старых детских площадок. У железных ворот гаражного кооператива его уже ждал Штырь — тот самый друг, с которым они делили «работу». Штырь был ниже ростом, суетливее и постоянно жевал губу, озираясь по сторонам.

— Ты где шлялся? — зашипел Штырь, втягивая голову в плечи. — Артист на районе светился, пацаны говорят, он злой как черт. Искал кого-то.

— Я здесь, — коротко бросил Бледный. — Начинаем?

Их целью была старая «копейка», стоявшая на отшибе за рынком. Владелец — какой-то пришлый мужик — бросил её месяц назад, но в ней точно оставалась магнитола и пара аккумуляторов, которые можно было выгодно сдать.

Они двигались тенями. Бледный привычно встал за углом трансформаторной будки. Его задачей было «смотреть». В тумане звуки города казались ватными. Он достал маркер и почти неосознанно провел линию на кирпичной стене — зрачок того самого «глаза», который он рисовал по всему району.

— Тише ты... — пробормотал Штырь, копаясь в замке машины. Скрежет металла по металлу в ночной тишине казался грохотом обвала.

Бледный не слушал его. Он смотрел в сторону рынка, где в тумане едва угадывались очертания павильонов. Там, среди пустых прилавков, кто-то был. Он чувствовал это кожей. Внезапно со стороны дороги мелькнул свет фар — медленный, рыскающий. Патруль.

— Шухер! — шепнул Бледный, хватая Штыря за куртку.

Они рванули вглубь гаражей, перемахивая через обледенелые заборы. Ледяной воздух обжигал легкие. Бледный чувствовал, как в кармане бьется крестик Деда, а в голове стучит одна мысль: «Это только начало». Они скрылись в темноте, оставив за собой недоломанную машину и свежий след маркера на стене.

Они бежали долго, пока привкус озона в легких не сменился привкусом железа. Штырь привалился к бетонному забору школы, жадно глотая воздух.

— Соскочили... — выдохнул он. — Слышь, Бледный, Артист ведь не просто так рыщет. Говорят, Никита перед тем, как... ну, ты понял... успел что-то слить в сеть. Какой-то лог из чата «Гвозди».

Бледный промолчал, сильнее сжимая в кармане холодный пластик своего телефона. Он знал об этом логе. Он был единственным, кто его видел.

Когда Штырь, чертыхаясь, ушел в сторону своего дома, Бледный не пошел в квартиру. Он направился к старой котельной на окраине района. Это было его «место силы» — точка, где туман стоял стеной, а звук капающей воды из прорванной трубы заменял метроном.

Он достал телефон. Экран вспыхнул, болезненно ударив по глазам. В зашифрованном чате висело последнее сообщение от аккаунта «N-14», отправленное за полчаса до того, как сердце Никиты перестало биться.

«Они узнали про склад за рынком. Артист замазан. Если я не выйду на связь — ключ в 42-м секторе или там, где ты всегда рисуешь свой глаз. Не лезь сам, Бледный. Просто не лезь».

Бледный смотрел на эти буквы, пока они не начали расплываться. Он проигнорировал ту просьбу о помощи. Он видел это сообщение в ту ночь, видел, как статус Никиты сменился на «был в сети давно», но остался дома. Он испугался. Этот страх теперь жил в нем, как паразит, выедая внутренности.

Он достал из кармана баллончик с краской — последний, с почти закончившимся давлением. Встряхнул.

Шарик внутри застучал, нарушая тишину ночи. На стене котельной, поверх старых потеков ржавчины, он начал выводить то, о чем мечтал — огромные, ломаные крылья. Но краска закончилась на середине первого пера. Баллон издал предсмертный пшик и затих.

— Даже на это не способен, — процедил он сквозь зубы и швырнул пустую жестянку в темноту. Она ударилась о кирпич с гулким, пустым звуком.

Домой он вернулся, когда небо начало приобретать оттенок несвежего синяка. Отец храпел на диване, не раздеваясь. Телевизор всё так же шептал о чужих проблемах.

Бледный зашел в ванную и включил ледяную воду. Он долго смотрел на свои руки — длинные пальцы, испачканные в черном маркере и серебрянке. Он начал тереть их жесткой щеткой, сдирая кожу до красноты, но краска въелась глубоко, как и вина. В зеркале на него смотрело лицо призрака — бледное, с глубокими тенями под глазами.