Олег Велесов – Псы Господни 3 (страница 40)
Ладно, переживём, тем более что Рене сдержал слово и взял меня в свою команду. Это была честь. Многие из титулованного дворянства хотели попасть в число девятнадцати и не попали. Бугурт наверняка войдёт в историю, о нём будут говорить, писать книги, баллады, поэмы, и в том числе обо мне. Это слава на века, поэтому и ажиотаж вокруг такой.
Я велел Щенку очистить доспехи от грязи и крови, а сам взял меч и отправился к реке. Братья Ле Фер и Камышовый Жак увязались следом. Последнее время они по собственному почину заделались моими телохранителями и не отступали ни на шаг, даже во время боя старались держаться ближе. Надо бы реально назначить их своими телохранителями, а то слишком много завелось у меня недоброжелателей, тот же Грим чересчур часто маячит на горизонте. Я не боюсь его, но подкараулить человека в темноте не так уж и сложно, не успею глазом моргнуть, как получу кинжал под рёбра.
Разделся, забрался в воду и по привычке устроил бой с тенью. Занимался часа три, пока не начали затекать мышцы на руках и ногах. После этого долго лежал на отмели, чувствуя, как течение обволакивает тело, и прислушиваясь к щебетанью птиц и далёкому гулу большого города. Большой, конечно, относительно средневековья. До меня долетали тяжёлые звуки ударов молота по наковальне, скрип колёс, разноголосье рынка. Там сейчас полным ходом шла торговля. Маркитанты скупали по дешёвке трофеи у капитанов рот и баннеров, и тут же сбывали их, но уже по двойной цене.
В трактир вернулся затемно. Было необычайно тихо. Псы сидели снаружи у костров, пили пиво, но ни песен, ни шлюх, словно деньги закончились.
— Герцог Анжуйский попросил не шуметь, — пояснил Хруст. — Завтра вам предстоит трудный день, — он повёл глазами по сторонам, словно боялся быть подслушанным. — Вся рота поставила на вас деньги, господин. На вашу победу.
— Много? — бездумно спросил я.
— Сколько было. Сообща набрали четырнадцать ливров, и ещё келарь выложил остатки казны: сорок три ливра.
— А если проиграю, чё жрать будете?
— Рыбы наловим, господин, — усмехнулся Хруст.
В трактире тоже было тихо, только брат Стефан шёпотом читал Библию. Я прислушался — на латыни. Что-то о спокойствии и грядущем мире. Возле него сидел Ла Гир и внимал едва ли не со слезами на глазах. Вот как проняло. А д’Оссонвиль утверждал, что он едва ли не воинствующий безбожник достойный костра. Сам граф, вытянувшись во весь рост на лавке и подложив под голову свёрнутый плащ, читал книгу. Мне стало интересно какую. Подошёл. На обложке мужчина с лирой, лицо обращено к небу.
— Это поэзия, Сенеген, — заметив моё любопытство проговорил д’Оссонвиль, и продекламировал, глядя в потолок:
Я продолжил:
— О, — вскинулся д’Оссонвиль, — рыжий бастард из Шампани знаком с потугами незабвенного Бернарта де Вентадорна? Неожиданно. Чем ты ещё можешь порадовать наш изысканный вкус?
Я изобразил обиду на лице:
— Почему же «неожиданно»? Я магистр искусств, между прочим, пять лет протирал лавки в Парижском университете.
— В этом отвратном гнезде бургиньонов? — сморщился д’Оссонвиль. — Никому не говори об этом, Сенеген, особенно Ла Гиру, иначе…
— Узнаю о себе много нового.
— Верно. А мне очень не хочется, чтобы твой нежный слух пострадал от этого. Ты начинаешь мне нравится, может, попрошусь в твою роту лейтенантом. Возьмёшь?
— С радостью. Будем во время боя декламировать стихи — кто громче.
Граф рассмеялся.
— Ты действительно начинаешь мне нравится. Я уже забыл, что это ты убил Хорнбаха, — он стал серьёзнее. — Но Чёрный барон Пфальца этого не забудет, будь уверен.
Д’Оссонвиль вновь погрузился в чтение, а я сел за соседний стол. Трактирщик поставил передо мной блюдо с варёной курицей и кружку горячего бульона — вполне подходящее меню перед завтрашним боем. Поедая мясо, я попытался вспомнить, кто такой Хорнбах. Память напрочь отказывалась предоставлять информацию по этому имени. Хоть бы лицо вспомнить, или ситуацию, при которой мы столкнулись. Исходя из того, что д’Оссонвиль знал этого господина, это не простой наёмник, а упоминание Чёрного барона однозначно намекает на их родственные или дружественные связи. На момент нашей встречи с этим разбойником, он ещё не знал о гибели Хорнбаха, иначе бы упомянул о нём. Но теперь знает, и это ещё один гвоздь в крышку моего гроба.
Плевать. Одним гвоздём больше, одним меньше — думать надо о завтрашнем бугурте, с прочими проблемами разберёмся по мере их появления на горизонте.
Отужинав, я лёг спать здесь же на лавке, и под заунывное чтение брата Стефана уснул как сытый младенец. Подняли меня скрип дверей, топот ног и бряцанье железа. Горели свечи, в открытых окнах полыхали отблески занимающейся зари. Ещё не рассвело, но рассвет был где-то рядом. Оруженосцы сбрасывали доспехи на пол у стойки, топали, переругивались. Д’Оссонвиль играл с Щенком в шахматы. Оба выглядели как Карпов с Корчным на Филиппинах — чересчур задумчивыми. Я не стал их отвлекать, подошёл к стойке и попросил трактирщика завтрак. Тот снова подал горячий бульон и курицу.
На улице что-то двигалось, дребезжало, в дверь несколько раз заглядывал Хруст, махал кому-то рукой. Минут через десять появился виконт Ла Невиль ан Бовуар и сказал ни к кому конкретно не обращаясь:
— Поле уже готово, пора.
Со второго этажа спустился Рене, одетый в гамбезон, следом показались Филипп фон Ингельхайм и Жан де Родмак. Встали посреди зала, оруженосцы принялись облачать их в доспехи. Щенок наконец-то поставил мат д’Оссонвилю и бросился ко мне.
— Господин Вольгаст, сейчас я вам помогу…
Он нацепил на меня сабатоны, поножи, набедренник, помог натянуть кольчугу. В бригантину я облачился сам, он лишь подтянул ремни сбоку и закрепил наручи. Сверху набросил кольчужное оплечье; подшлемник и салад надевать пока не стал, их время придёт позже. Прицепил к поясу меч, клевец.
— Сенеген, в таком виде ты похож на моего дедушку, — усмехнулся Ла Гир. — Тебе ещё тот дурацкий конусный шлем с наносником в пол лица, и один в один получится.
Вокруг засмеялись.
— В этом виде, господа, он некоторых из вас взял в плен, — будничным тоном напомнил Рене. — И меня в том числе.
Смех иссяк.
Мы вышли из трактира и в сопровождении оруженосцев направились к полю. По указу епископа Конрада площадку для бугурта устроили в двухстах шагах от Мозеля напротив южных городских ворот, поэтому идти пришлось недалеко. По углам площадку обозначили кольями с красными флажками, с одной стороны установили трёхъярусную трибуну для гостей и королевы бугурта, с остальных трёх обвели верёвкой, за которой разместились простые зрители. Несмотря на ранний час, народу собралось много. Играла музыка, сновали разносчики. Десять герольдов в одеждах с гербами Анжу и Лотарингии стояли по периметру, наблюдая за приготовлениями.
Команда противников уже стояла на поле. Какие, мать их люди: де Ланнуа, д’Юткерк, д’Орн, де Лален, де Шоссо. Я искал среди них Мартина, был уверен, что он воспользуется ситуацией и попытается решить наш застарелый спор, но нет. То ли не взяли его, то ли испугался. Думаю, что второе. Человек, подло убивший собственного отца, на честный бой не выйдет.
Впереди стоял дю Валь и смотрел на нас, плечи перевязаны зелёными лентами. Увидев меня, вскинул брови.
— Монсеньор, при всём уважении…
— Чего тебе, дю Валь?
Баннерет указал на меня:
— Он не может сражаться. Он не рыцарь.
— Считай его моим оруженосцем.
— Это не по правилам…
— Чего ты боишься, дю Валь?
— Боюсь? Монсеньор, оскорбления не делают вам чести.
— Это был всего лишь вопрос, в твоей храбрости я ничуть не сомневаюсь.
— Да, монсеньор, спасибо. Однако наш договор не подразумевает участия в бугурте оруженосцев. Извините, но вы должны заменить этого бастарда другим участником.
Рене повернулся ко мне. В глазах застыло сожаление: прости, он прав, давай до следующего раза. С края поля раздались возгласы: монсеньёр, возьмите меня… меня… меня… нет, меня… Желающих занять мое место и войти в историю хватало.
Что ж, видит бог, я очень хотел выступить на бугурте. Мне довелось побывать в нескольких битвах, получить хороший опыт, но турнир — это другое. Это не спорт, не война, это нечто выше. Заоблачное. Это демонстрация презрения к смерти и покорности судьбе. Это учебник истории, в котором могло значится и моё имя. Увы.
— На колено, Сенеген! — резко потребовал Рене.
— Что?
Ла Гир дернул меня за руку, заставляя опустить на землю. Рене вытянул из ножен меч и проговорил:
— Именем Бога и святого Георгия возвожу тебя, Вольгаст де Сенеген, в рыцари. Будь смелым, не жалей себя, защищай Церковь, женщин, стариков и сирот…
Проговаривая древнюю формулу посвящения, он поочерёдно коснулся клинком моего левого плеча, правого, шагнул ко мне и ударил по щеке.
— Запомни: это последний удар, который ты можешь оставить без ответа. Встань, рыцарь, и сражайся за меня.
Я встал. Зрители дружно выдохнули, и этот выдох прокатился по полю до самого города, а Щенок, державший мой шлем, с дрожанием произнёс:
— Теперь я настоящий паж.
Да, теперь он настоящий паж, а я настоящий рыцарь. Твою ж дивизию… Дю Валь, глядя на меня, не скрывал ненависти. Всё случилось так быстро, так неожиданно. Я рыцарь. Рыцарь!