Олег Велесов – Псы Господни 2 (страница 43)

— Что случилось?

— Господин, неприятность у нас.

Резко подпрыгивать и бежать куда-то разбираться с неприятностями не стал. Наступить на змею тоже неприятность, но если она не укусила, то срываться с места необходимости нет, поэтому проговорил со вздохом:

— Не тяни уже, выкладывай.

— Господин, двое наших… понимаете, они пытались сойтись с крестьянкой. Ну… Дочка старосты, молоденькая совсем. Не знаю точно, что произошло, меня самого только подняли, но вроде они деньги предлагали, а потом затащили в амбар. Староста прибежал… В общем, долго объяснять, лучше сами посмотрите.

Я медленно поднялся, подобрал плащ. Не высох ещё. Сука, одежда мокрая, плащ мокрый, поспать не дают. Но старший здесь я, никто другой решать не станет. Какие бы они ни были… Посмотрел с завистью на спящих, зевнул и вышел во двор.

Дождь кончился, тучи разошлись, но солнце уже укатилось за холм, и деревню накрыла серая тень. Такая же тень накрыла и меня, когда я увидел лица стоявших перед домом крестьян. Впереди староста, прижимаясь к нему всем телом, дрожала девчонка лет двенадцати. Платье на плечах разорвано, губы разбиты в кровь, слёзы. Лицо старосты искажено злобой. Взглянув на меня исподлобья, он прошипел:

— Что ж так-то, а? Что ж так-то? Сам сказывал, что не живодёры, а вон ведь… вон ведь как… Мы со всей радостью, гости дорогие, а вы… Разве ж так льзя?

Я мотнул головой, стряхивая остатки сна, и сказал:

— Давай по порядку: что случилось, с кем, когда?

Крестьяне загудели разом:

— Вон… Девочку… Насильники… Как же так? Совсем в бога не веруете… А ещё Пёс…

Последнее высказывание мне не понравилось больше остальных. Получается, кто-то из моих засранцев изнасиловал дочку старосты, а крайним оказался я. Некрасиво получается. Я, конечно, не давал никаких разъяснений по поводу отношений к местному населению, но вроде сами не маленькие, понимать должны. И уж тем более не подставлять меня.

— Ясно. И кто у нас такие несдержанные?

Староста указал на соседний дом:

— Там они. Сделали своё дело, и спать увалились. Вельхезвулы! У одного лицо чёрное, а другого моя Жаннет за палец укусила. Так он ей за это…

Я повернулся к Хрусту:

— Понял, о ком он говорит?

— Да, господин.

— Веди.

И жестом подозвал караульного.

— Вот что, дружок, поднимай людей, хватит им бока на полу отлёживать.

Крестьянский староста сказал, что я Пёс, защитник Церкви, спаситель верующих, и тот, кто под моим баннером, обязан быть таким же спасителем, а получается наоборот… В душе потихонечку нарастал протест: то ли злость, то ли воспитание требовали что-то сделать. Что именно я пока не понимал, но подобную практику надо прекращать. Мы не банда, мы Псы, почти что рыцарский орден, с той лишь разницей, что не связаны монашеским уставом.

Хруст вывел насильников, одному дал пинка, тот огрызнулся. Я признал в нём болтуна, весь день пытавшегося оспорить мои распоряжения. Попробовал вспомнить имя, не вспомнил, как и имя второго. Рожи у обоих расцарапаны, у второго под глазом синяк, но это вряд ли девчонка, слишком широко расползлась чернота, захватив переносицу и надбровные дуги. Это не кулак, скорее уж древко алебарды.

Хруст толкнул болтуна в спину.

— Шевелись, тебя господин зовёт.

— Чего шевелись, чего? Я спал, какого хера подняли? В караул не моя очередь…

Он увидел меня, крестьян, девчонку, хмыкнул, понимая в чём дело. Глазки сощурились, забегали по сторонам.

На улицу начали выходить бойцы. Я дождался, когда вокруг образуется плотный строй, и кивнул старосте:

— Узнаёшь кого?

Староста скрипнул зубами:

— Этот! — он указал на бойца с разбитой мордой. — Держал. Вон, гляньте у неё синяки какие!

Староста задрал рукав дочери и потянул руку вверх, демонстрируя синие отпечатки на запястье.

— Видите? Все видите? Вот! — и заныл. — Ведь ребёнок совсем, первое причастие только приняла. А этот, этот, — начал он беспорядочно тыкать пальцем в болтливого. — Этот её… И что теперь? Как в глаза людям смотреть? Кто замуж такую возьмёт? Порченая…

Он плакал, крестьяне хмурились и молчали. Я посмотрел на своих. Абсолютно равнодушные лица. Подобные вещи случались везде и всегда, на них не обращали внимания, и люди не понимали, зачем их подняли. Услышать, что очередной наёмник поимел какую-то там крестьянку? Ну поимел, и что? Сегодня этот, завтра другой. Жизнь наёмника сто́ит восемь денье, и закончится может в любой момент. Так почему бы не воспользоваться подвернувшимся моментом и не взять что-то сверх ежедневной платы?

Только Сельма и брат Стефан стояли понурые. Сельма кусала губы, келарь крестился. В какой-то момент он повернулся ко мне и сказал:

— Отец Томмазо такое с рук не спускает.

Болтун услышал его слова и глазки забегали сильнее.

— Ну и что? Что случилось-то? Я что ли первый? Да вы все, каждый, да и ты, ты тоже, Сенеген… Что вы все на меня уставились? Ну хочешь, лейтенант, ну отдай им мою плату. Второй месяц я в отряде, вот и отдай. Скоко там уже, много поди? Всё отдай. Мне не жаль. Я с самого начала ей денег предлагал, а она лишь носом шмыгала, соплюха, да глазки строила. Улыбалась так… Сама завлекала. А я чё? Ну взыграло, да. А у кого не взыграет? Но я ж не бесплатно, я ж денег давал. Пусть берёт. Дашь на дашь…

Я спокойно выслушал его монолог и кивнул второму:

— Ты что скажешь?

Тот тряхнул головой и пробурчал:

— А чего сказать? Я её не того, держал только. Мне чё тут? Вот и всё. Давай, лейтенант, отпускай, спать хочется.

— Спать, говоришь… — я указал на двоих бойцов. — Ты и ты. — Тащите верёвку.

Ни тот, ни другой не двинулись. Я резко выхватил меч и плашмя ударил одного по плечу. От удара его качнуло, он едва успел ухватиться за товарища, чтоб не упасть.

— Вы, суки, в уши долбитесь или я говорю тихо?

Оба ринулись в дом на поиски верёвки, а я выставил меч перед собой, попеременно наставляя острие на каждого до кого мог дотянуться.

— Вы подписали договор, в котором обязались выполнять все мои приказы, какие бы они ни были. Забыли? Неисполнение несёт только одно наказание — смерть. Если кто-то думал, что это так, фигура речи, то он ошибся. Каждый, кто нарушит договор… Я обещал найти? Я найду! Кому не нравится, пусть выйдет вперёд и скажет, что я не прав. Есть желающие?

Никто не вышел. Психология стада: все бояться как один, а один как все. Если бы они дружно двинулись на меня, то втоптали в грязь. Но я пастух этого стада — и пастух, и волкодав в одном лице. А они овцы, и будут делать, что прикажут. А я за это буду их кормить и защищать.

— Свяжите этих.

Я ни на кого не указал, просто отдал приказ, но сразу несколько человек рванули к насильникам, повалили, сорвали пояса и связали. Вышли двое с верёвкой.

Ничего похожего на дерево или ворота, или ещё что-то, что могло выдержать тела и не сломаться, поблизости не было. Пришлось ткнуть пальцем в крышу:

— Бросай верёвку через конёк.

Перебросили, на концах сделали петли, подтащили колоду. Накинули петлю на шею болтуну. Он зашипел:

— Ты чего, лейтенант, чего? Да ладно, пошутили и… Ну, чего ты?

Он заныл, закрутил головой в поисках поддержки. Второй трясся, шептал молитву. Брат Стефан подошёл к нему, сунул к губам крест.

— Господин, — зашептал в ухо Хруст, — такое бывает. Мужики, вы же понимаете, без женщин никак. А тут смазливая мордочка, вот и не сдержались. Если всех за это вешать, кто с вами останется? А это всего лишь крестьяне. Кинуть им монету — успокоятся.

— А с чего ты вдруг их защищать начал?

— Господин, я вас защищаю…

— О себе думай, а заодно на ус мотай: мне нужна жёсткая дисциплина, без неё армия превращается в сброд. Мне сброд не нужен, лучше одному остаться.

Брат Стефан громко запел:

— Покой вечный подай ему, Господи. И свет вечный ему да сияет. Да упокоится с миром. Аминь.

Молился он на французском, и меня потянуло сделать ему укор, дескать, мы католики, а не протестанты, молитвы нужно исполнять на латыни… Мля, откуда во мне такое рвение? Не всё ли равно, на латыни или французском?

Я махнул, колоду выбили, и насильники задрыгали ногами, пытаясь уцепиться пятками за стену дома и удержаться. Не удержались. Староста радостно оскалился, девочка прижалась к нему и закрыла ладошками уши, чтобы не слышать сипения повешенных, а я вскинул меч над головой:

— Мы стоим на защите Церкви нашей. В одной руке у нас меч, в другой факел, чтоб освещать себе путь праведный, а нет пути более праведного, чем искоренение дьявольщины в душе человеческой. Так положим жизнь свою во имя защиты имени божьего, ибо мы есть Псы Господни!