Олег Велесов – Псы Господни 2 (страница 12)

Жаль, кстати, что Щенка нет. Сейчас бы дал указание, и он в миг собрал всю нужную информацию. Но кто знал, что на границе между герцогством Бар, Лотарингией и Шампанью я встречу столь интересную мне персону.

Вернулся юноша с большой миской дымящейся баранины и двумя кружками. Поставил на стол и попытался улизнуть. Я ухватил его за подол котты и рывком усадил рядом с собой на скамью.

— Не торопись, любезный, ответь для начала на пару вопросов. Давно ты здесь посуду таскаешь?

— Дяденька, мне работать надо. Очень много работы. Хозяин выпорет, если я буду с гостями разговаривать, — запищал он.

— Я сам твоего хозяина выпорю. Ты же понимаешь, кто мы такие? И раз уж у нас возникли вопросы, то на них лучше ответить.

Юнец вздохнул, вступать в разногласия с инквизицией он не хотел.

— Хорошо, господин, спрашивайте.

— Посетителей своих хорошо знаешь?

— Некоторых знаю, тех, которые часто проезжают. Но таких не много. Большинство мелькают как листва на деревьях, этих запомнить невозможно.

— А такого… Жак Шир, торговец специями из Вокулёра? Он частенько по этой дороге катается. Только не лги. Узнаю, что солгал, ножом на куски резать буду. Быстро умереть не позволю.

Юнец вспотел.

— Знаю.

— Давно его видел?

— День или два назад. Скорее всего, два. Он в Туль ехал. У нас не остановился, хотя обычно останавливается, видимо, торопился товар забрать, значит, завтра-послезавтра обратно поедет. Тогда уж точно остановится.

— Как выглядит?

— Высокий, грузный, коричневый плащ, родинка на животе вот тут, — он указал в район пупка.

Место не самое открытое, узнать такие подробности можно лишь…

— Откуда про родинку знаешь? Ты его без рубахи видел?

— Мы… я… — заюлил юнец. Глаза забегали, губы затряслись. Понял, что в страхе сболтнул не то, что можно говорить, и заныл, закапывая себя ещё глубже. — Дяденька, это всё не так, не хотел я, а он денег обещал. Много! Я свой трактир хочу открыть, не хуже этого чтоб, вот и поддался… Дяденька…

Мы с Чучельником переглянулись. За грех мужеложства в средневековье полагалось отсечение греховных органов и сожжение таковых на костре перед всем честным народом. Малоприятное, надо сказать, наказание, редко кто после такого выживает. Но можно было получить и послабление. Всё зависело от смягчающих обстоятельств.

— Тихо, — я приложил палец к губам, взял юнца за ухо и притянул к себе. — Тише говори… То, что ты содеял, есть содомия — величайший грех. За такое тебе отсекут всё естество под самый корень, вспорют живот и набьют соломой. Жить после такого ты будешь не долго и в муках…

Снова потекли ноющие звуки, пришлось сдавить ухо сильнее.

— Но не всё так плохо, как ты можешь подумать. Церковь готова закрыть глаза на твоё преступление взамен на раскаянье.

— Каюсь!

— Не спеши, одного слова мало, требуется что-то более существенное.

— Господин, — зашептал юнец, — я много чего знаю о гостях заведения. Я умею слушать и подмечать то, чего многие не видят…

— Это именно то, что нужно. Как тебя зовут?

— Теофиль, господин.

— Теофиль, красивое имя. Так вот, Теофиль… Ты же понимаешь, что всё, что между нами происходит, между нами и должно остаться?

— Да, господин.

— Молодец. Как появится Жак Шир, ты мне его покажешь. Или дяде Чучельнику, это вон тому молчуну с рожей законченного бандита, хорошо? И ещё… У вас рыцарь остановился, бургундец…

— Господин дю Валь?

— Ты меня прям радуешь, Теофиль, церковь уже почти забыла о твоём грехе. Что можешь сказать о дю Вале?

— Щедрый господин. Он всегда останавливается у нас, когда проезжает из Бургундии в Бар или обратно. Сейчас он следует в Бар. Прибыл днём, взял комнату, э-э-э, четвёртая дверь слева как подниметесь по лестнице. С ним дюжина слуг: сержанты, оруженосцы, пажи. Отбывает завтра утром.

— У тебя с ним… — я изобразил толкающее движение.

— Упаси Бог! — воскликнул юнец, но не слишком искренне, чтобы поверить.

— А с кем ещё было? Говори, всё равно узнаю.

Он залился краской.

— Господин…

— Я не из праздного любопытства интересуюсь. Мне необходимо знать, кто ещё из местных содомитов готов помогать матери Церкви в её богоугодных делах.

Чучельник фыркнул, едва не подавившись куском мяса, я и не знал, что он способен реагировать на юмористический контекст некоторых моих высказываний. Всегда казался таким молчаливо-серьёзным, и вдруг на тебе, изобразил подобие смеха.

— С мельником, господин, — потупившись, поведал Теофиль. — Арон Коэн. У него четыре мельницы на Мёзе. Всё зерно, которое собирают в округе, проходит через него. А ещё торговля дровами. Очень богатый и влиятельный человек не только в Туле, но и в Бар-ле-Дюк.

Не уверен, что эта информация пригодиться мне когда-нибудь, но пусть будет, ибо не говори «гоп» пока не перепрыгнешь.

— Хорошо, Теофиль, ступай пока. Кстати, что насчёт комнаты?

— Увы, господин, свободных нет.

Что ж, придётся вновь заночевать в общем зале, впрочем, к этому мы уже привыкшие.

Ночь прошла беспокойно. Бургундцы продолжали пить даже когда столы сдвинули и на пол бросили тюфяки. Когда, наконец, угомонились, кто-то нет-нет да вставал и требовал вина, причём делал это настолько громко, что ни о каком сне разговора не шло. Возмущаться вслух и призывать дебоширов к тишине никто не осмелился, связываться с десятком пьяных профессиональных бойцов было себе дороже. Я тоже терпел, но не потому, что испугался, а потому что без скандала бы не обошлось. Драка, возможно, поножовщина, лужи крови на полу, разбитые морды. Дю Валь вряд ли помнит меня в лицо, но присутствие в трактире инквизиторов вызовет у него ненужный интерес. А мы и так засветились серьёзно.

Ещё затемно забегали служанки, загремела посуда. На кухне звал кого-то повар, визжал поросёнок. Ночлежники поднимались, наскоро завтракали и отправлялись по своим делам. Через час остались только мы с Чучельником и бургундцы. Я толкнул арбалетчика, тот зевнул и поднялся. Наш новый друг и соратник Теофиль стоял у прохода на кухню. Я поманил его.

— Умыться и завтрак.

Мы вышли на улицу, Теофиль вынес горшок с тёплой водой и полотенце. Я плеснул на лицо, протёр глаза. Из конюшни выводили лошадей. Сильные, сытые. Особое внимание привлекал рыжий жеребец. Если б я не знал, что Ив дю Валь находится в Паньи-сюр-Мёз, то сейчас обязательно это заподозрил, потому что такой жеребец есть только у баннерета. Я запомнил его по одной отличительной особенности: несмотря на полную рыжину, на передних ногах у него белые отметины в полбабки.

Если лошадей вывели, значит, готовятся к отъезду.

Мы вернулись в зал, сели за тот же стол, что и вечером. Теофиль подал завтрак: яичница с луком, острым соусом и пирогами. Бургундцы сидели по-прежнему у камина, молчаливые и злые. Со второго этажа спустился дю Валь. Я ниже склонил голову. Вряд ли он меня помнит, но как знать, вдруг у него память фотографическая.

— Вассер, готовы продолжить путь?

Бургундцы поспешно вскочили, а тот, кто вчера назвал меня шавкой, произнёс хрипловатым голосом:

— Да, сир, готовы.

— Надеюсь, вчерашний вечер прошёл без драк?

— Нет, сир, то есть, да, сир, никого и пальцем не тронули.

— Похвально, значит, не придётся платить хозяину за разбитую посуду и сломанные столы.

— Не придётся, сир.

Дю Валь прошёл к столу, ему освободили место. Засуетились слуги, подавая блюда и напитки. Бургундцы принялись завтракать. По центру стола поставили поросёнка, не он ли визжал рано утром, мешая спать? За ним последовала жаренная рыба, овощи, соусы, бульоны, пироги, вино. Не хилый такой завтрак. Ив дю Валь хорошо кормил своих бойцов, на выходе получилось два, а то и все три су, в зависимости от местных наценок. Отец Томмазо нас так не баловал.

Через двадцать минут приём пищи закончился, бургундцы встали и ушли, оставив после себя кости да корки. На меня и Чучельника внимания так и не обратили. И то верно, на кой бес таким великим людям обращать внимание на тех, кто сидит в углу и давится яичницей.

Проводив бургундцев взглядом, Чучельник подмигнул одной из служанок и, повернувшись ко мне, показал палец. Понятно для чего это было сделано, но всё же я уточнил:

— Су или денье?

Чучельник скрючил рожу по типу: ты же сам мужик, понимаешь. Я понимал, поэтому высыпал перед ним несколько мелких серебряных монет. Арбалетчик сгрёб деньги и, кашлянув в кулак, направился к служанке, поджидавшей его у входа в подсобку.

Я вышел на улицу. Времени было навалом, когда приедет Жак Шир — сегодня, завтра — неизвестно, поэтому можно расслабится, подышать свежим воздухом. День стоял морозный, солнечный, кончики ушей и щёки пощипывало. Конюх выгуливал лошадей, шерсть на крупах и гривах серебрилась от искристого инея. Я подумывал, чем занять себя. Заметил столб, к которому был прибит указатель с названием постоялого двора: «Лучшие в округе пироги». Ничего себе название, это, скорее, реклама. Но пироги здесь действительно были вкусные: с мясом, с жареным луком, с яйцом, с капустой. Я облизнулся, вспоминая их…