Олег Таран – По дороге в Карфаген (страница 13)

Краем глаза царевич заметил, как воины царской сотни стали незаметно готовиться к предстоящему бою: кто-то удобней располагал сумку с дротиками, кто-то положил руку на рукоять меча. Воины, чуть тесня толпу, стали выстраиваться вокруг царя, причем ближняя десятка охватила Гайю, Абдосира и стоявшего рядом с ним мулата.

– Объясни же мне, любезный Абдосир, отчего ты не выполняешь волю своего царя? – спокойно, но с легкой угрозой в голосе вопрошал Гайя, глядя на хмурящегося правителя. – Или, может быть, ты уже не считаешь меня своим царем?

– Послушай, Гайя, – наконец решился и заговорил тот, и в царской сотне послышался угрожающий ропот: обращение к царю по имени означало, что говорящий действительно не признает его больше своим повелителем. – Долгие годы ты пытаешься сделать из нас, вольных кочевников чамугади, привязанных к стенам жалких горожан. Но мы никогда не будем такими, как ливийцы и уж тем более пунийцы. Не надо нам уподобляться им! Нам нужно оставаться вольными нумидийцами, как наши предки. Тогда не придется и дань платить Карфагену, и делать другие неприятные вещи, – кивнул правитель в сторону царевича.

Массиниссе отчего-то стало неприятно, что человек, ради которого в том числе его отец, по сути дела, жертвует им, этого не только не ценит, но еще и попрекает этим Гайю. Теперь в царской сотне уже послышались грозные окрики воинов, которые готовы были броситься на мятежного правителя.

– Ты еще скажи, что нам нужно брать пример с Сифакса, который не особо развивает свои города, – раздраженно предложил царь, жестом успокаивая своих людей.

– А почему бы и нет? Чем это не пример успешного и мудрого царя? Он-то почему-то не платит такую большую дань Карфагену, как мы…

Пока Абдосир переговаривался с Гайей, женщины и старики неторопливо отходили подальше, а впереди толпы постепенно оказались мужчины – люди в возрасте и совсем молодые юноши. В первых рядах стояли те, кто прятал под туниками мечи, а те, что стояли за ними, готовили дротики.

Массинисса почувствовал, как в горле пересохло. Он еще никогда не участвовал в настоящем бою. Конечно, подстреливать мелких животных на охоте метким броском дротика ему доводилось, но это было совсем другое. Теперь он оглаживал рукоять меча, стараясь унять легкую дрожь в пальцах и не думать о том, что ему предстоит убивать людей.

– Держись рядом, сынок, – чуть слышно прошептал ему Бодешмун. – И ничего не бойся! Я за тебя весь этот Чамугади вырежу!

Эта грубая поддержка вместе с уверенным голосом царевичу тоже помогла. И Массинисса уже сам начал ждать, когда же начнется схватка.

В этот момент командир царской сотни слез с коня и пошел прямо в толпу, стараясь успокоить людей. Он смело встал прямо напротив целой группы юношей, которые явно рвались атаковать царя, и не давал им приблизиться к нему.

– А Стембан не трус! – кивнув на него, одобрительно проговорил Бодешмун. – Может, он и не лучший командир, но отважный мужчина и настоящий воин, который не боится смерти.

– А еще отец говорил, что он верный человек, – добавил Массинисса.

– Это хорошо! Если выживет сегодня, надо будет наладить с ним отношения.

Царевич с тревогой смотрел, как Стембан, широко расставив свои длинные руки, пытался остановить самую опасную группировку заводил бунта. Они были готовы напасть и на него самого, но как-то опасливо косились на его панцирь с царским гербом – львом. Убить командира царской сотни в таком облачении означало нанести смертельную обиду самому царю.

– Но если они решили бунтовать против отца, то почему до сих пор не напали? – поинтересовался Массинисса, у которого прошел первый страх и которому уже передавались нетерпение всей сотни и ее желание вступить в бой.

Бодешмун пожал плечами, не отрывая взора от бушующей толпы.

Тем временем царь продолжал допрашивать Абдосира, который, видя, что его люди не решаются напасть, стал волноваться и заметно дрожать.

– И что же ты решил? – задал главный вопрос Гайя, глядя прямо в глаза правителя, причем сделал он это неожиданно спокойным тоном.

Эта перемена царского настроения обескуражила Абдосира, и тот, почувствовав подвох, умолк.

Но тут вмешался стоявший за ним мулат:

– Мы хотим уйти от тебя, Гайя! Уйти к тому царю, который поддерживает нумидийские обычаи и кочевой дух нашего народа. Чамугади не хотят жить в городах!

Немногочисленные возгласы одобрения раздались на площади. Часть толпы начала угрожающе надвигаться на царскую сотню.

Гайя вздохнул и спокойно снял свой шлем, утерев пот со лба. Этот необычный жест заставил всех удивленно ахнуть и остановиться в задумчивости. Царь редко обнажал голову в присутствии народа. Если это было мирное собрание, он должен был быть в короне; если это были война или поход, как сейчас, царь носил шлем. То, что он сделал сейчас, говорило, что Гайя готов к самым решительным и неожиданным действиям. Но каким?

Царская сотня уже обнажила мечи, а кое-кто из воинов даже приготовился к броску дротика…

«Сейчас начнется!» – понял Массинисса и потащил свой меч из ножен. Делал он это суетливо, и оружие никак не удавалось достать. Царевичу стало стыдно: он подумал, что сейчас его оплошность увидят и свои воины, и чамугади, и это вызовет смех.

Однако внимательно следивший за всем Бодешмун положил свою руку на его, задвинув меч Массиниссы обратно в ножны. После этого он неожиданно ободряюще ему подмигнул, прошептав:

– Не спеши, сынок…

Несколько чамугади нацелились дротиками в так и остававшегося без оружия Стембана, который уговаривал их успокоиться. Мулат, прикрыв собой отца-правителя, полез за кинжалом. Харемон отодвинул в сторону лошадь царя и приготовился биться с Оксинтой. Мальчишки на площади радостно загалдели, приветствуя схватку, которая вот-вот должна была разразиться…

И вдруг с окрестных холмов раздались громкие сигналы атаки множества боевых рогов. Их звуки тут же заглушили весь шум на площади Чамугади. Горожане стали глядеть по сторонам и увидели, что город окружен большими конными отрядами, спускавшимися с окрестных холмов и направлявшимися к воротам, – это подошли тысячи авангарда и арьергарда. На воротах Чамугади, скрутив часовых, уже находились шустрые разведчики, и армейские отряды стали беспрепятственно входить в притихший город, окружая площадь.

Перемена настроения в народе произошла мгновенно. Вновь в толпе замелькали шустрые мальчуганы; правда, на этот раз они быстро, хотя и довольно заметно, уносили оружие, передаваемое им мужчинами. Когда армейские части окончательно оцепили площадь, это движение прекратилось.

Гайя кивком головы поприветствовал Муттина и Залельсана и, все еще держа в руках шлем, укоризненно сказал:

– Чамугади, а ведь мне не приходилось обнажать голову даже перед карфагенянами! Но вы заставили меня это сделать! И кому-то за это придется дорого заплатить!..

Он надел шлем на голову и пристально посмотрел на Абдосира и стоявшего рядом с ним мулата, игравшего желваками на лице. Кинжал мулат бросил себе под ноги, почувствовав, как сзади в шею уперлось острие меча одного из воинов Муттина. А прямо перед ним продолжал стоять вооруженный Харемон, так что шансов что-либо предпринять не было.

Поняв, что они проиграли, правитель вышел вперед, прямо к лошади царя, и, преклонив оба колена (высшая степень покорности у нумидийцев), попросил:

– Царь, пощади семью!

– Ах, значит, теперь я для тебя все-таки царь? – издевательски поинтересовался Гайя. Затем он оглядел притихших горожан: – Еще кто-нибудь соизволит признать меня своим повелителем?

Все горожане преклонили колено, что означало признание. Стоять остался лишь молодой мулат.

– Оксинта! – повернулся к нему правитель.

Тот ненавидяще глядел на Гайю и, казалось, готов был с голыми руками наброситься на царя.

– Я велю тебе, сын! Преклони колено перед нашим царем!

Стараясь ни на кого не глядеть, тихо шепча губами ругательства, Оксинта исполнил волю отца. Харемон, который уже был готов пронзить строптивца дротиком, с видимым сожалением опустил свое оружие. Царь довольным взглядом оглядел приведенный к покорности род и, выдержав внушительную паузу, разрешил всем подняться. По рядам послышались оживленные переговоры: все надеялись, что раз обошлось без крови, то и наказание за мятеж будет не таким уж суровым.

– А теперь слушайте меня, мои беспокойные подданные! Завтра я забираю всю семью Абдосира с собой в Ламбаэсси, где они будут жить под охраной. Их имущество переходит в государственную казну. Деньги, что были даны на сооружение стен, оставлю новому правителю. Каменные стены вы воздвигнете за пару месяцев. Не успеете, не сможете – заставлю их строить уже за ваш счет! И свыкнитесь вы с мыслью, что я не дам вам уйти к Сифаксу и снова разбойничать. Живите ремеслом и торговлей, иначе я подумаю о том, а стоит ли вам вообще жить… Лишнее оружие, которым вы мне и моим людям так опрометчиво угрожали, сдать новому правителю! Им я назначаю брата Абдосира – Батия.

В толпе послышался встревоженный гул. Названный толстяк удивленно закрутил головой и хотел что-то возразить.

Однако царь продолжил:

– А чтобы вы опять не взбунтовались, я оставлю новому правителю пятьсот своих воинов, содержать которых вам придется за счет повышения налогов. Теперь расходитесь по домам и радуйтесь, что ваш царь – злой Гайя. Потому что добрый и желанный для вас Сифакс года два назад вырезал половину населения массесильского города Аузия. И сделал это «добряк» Сифакс только потому, что они просто не доплатили часть налогов за год. Неужели вы не слышали эту историю?