Олег Суворов – Любовь Сутенера (страница 39)
Прошло еще какое-то время, в течение которого бедная перепуганная путана не смыкала глаз, боясь нового выпадения искусственных органов. В таком состоянии она провела почти два часа. За окном уже начало светать, когда Наталья чуть-чуть успокоилась и осмелилась на несколько минут смежить отяжелевшие веки.
Но стоило ей открыть глаза, как она оцепенела от неимоверного ужаса. На верхней полке, прямо над ветераном Афганистана, спала немолодая женщина, чья голова постепенно начала все сильнее свешиваться вниз. Зловещие тени от раскачивавшихся в воздухе прядей волос колебались в такт со стуком колес. Наталья понимала, что надо бы встать, потрясти за плечо и разбудить эту женщину, поскольку падение с верхней полки вниз головой было чревато самыми печальными последствиями. Но у нее так бешено колотилось сердце и перехватывало дыхание, что она была не в силах пошевелиться. Кстати, Наталья была слегка близорукой, но очки носить стеснялась.
Можно себе представить, что испытала бедняжка, когда в предрассветной полумгле внезапно заметила, как у спящей женщины медленно отваливается голова и вот-вот упадет вниз! Такого испытания ее измученные нервы уже не выдержали! Сорвавшись с постели в одной рубашке, она с пронзительным воплем выскочила из купе и, пробежав по коридору, ворвалась в купе, где спала Лена. Остаток ночи они провели вместе, а утром, когда вместе пошли собирать вещи Натальи, то выяснилось, что страдала она зря…
То, что насмерть перепуганная путана приняла за отваливающуюся голову, оказалось всего-навсего соскальзывавшим вниз париком, который его владелица, явившаяся в поезд сильно навеселе, просто забыла снять на ночь!
— Вот уж действительно не повезло, — засмеялся я. — Это ж надо так случиться, чтобы в одном купе одновременно сошлись лысая женщина, безногий мужчина и беззубый старик! Кстати, что вы мне там говорили об оранжевом белье? Надеюсь, что оно сейчас на вас?
— Я надела обычное, белое, — призналась Наталья и даже отстегнула пару пуговиц на кофточке, чтобы нагляднее это продемонстрировать.
— Зато у меня оранжевое! — отвечала подруга, красивым жестом задирая юбку.
— Прекрасно! — заявил я, мельком взглянув на часы. — Тогда раздевайтесь…
Где-то через полчаса, изрядно разнежившись, я в одних семейных трусах и с сигарой в руке лежал на диване, Лена сидела у изголовья, нежно поглаживая меня по волосам, а обнаженная Наталья танцевала посреди комнаты.
— глядя на нее, пьяно бормотал я. — Душевно отработали, девчонки, спасибо вам большое…
— Пожалуйста, — откликнулась Лена, зато Наталья вдруг остановилась и то ли спьяну, то ли сдуру заявила:
— Для души работать — грех!
— Почему это грех?
— Как почему, Сережа? Разве проституция не является грехом?
— А это зависит от того, в какой системе ценностей ее рассматривать! — попытался объяснить я. — Если в религиозной, где грех — это нарушение одной из десяти заповедей, то, разумеется, поскольку одна из них гласит: «Не прелюбодействуй!» Однако в морали свободного человека вообще нет понятия греха, а есть понятие хорошего или плохого поступка. Хорошие — это те, что способствуют увеличению добра, плохие — увеличивают зло. С этой точки зрения желание переспать с проституткой, если это будет по взаимному согласию и для взаимного удовлетворения, не только не является грехом, но даже плохим поступком. Ну, сами подумайте, где здесь зло? Поэтому то, чем мы тут с вами занимаемся, не хорошо и не плохо, а совершенно фиолетово!
— Однако ты… — хотела было возразить Наталья, но я проворно перебил:
— Извини, родная, но я еще не договорил! При таком варианте мужчины и женщины элементарно расплачиваются за собственную лень. Мужчине лень подниматься с дивана, знакомиться, ухаживать, уговаривать — заплатил, и все проблемы решены. А женщине вместо того, чтобы искать себе достойное занятие, достаточно просто лечь на спину и раздвинуть ноги. То есть с точки зрения удовлетворения потребностей: физиологических — мужчины, материальных — женщины, проституция вполне хороша, а если чем и плоха, то лишь тем, что способствует развитию человеческой лени.
— Но…
— Еще секунду, подруга! В постели бы была такой нетерпеливой! Так вот, обе системы ценностей — религиозная и свободная — имеют и нечто общее, ибо все мы человеки. Например, это такие заповеди, как «не убий», «не укради», «не сотвори себе кумира». Однако та же десятая заповедь — «не возжелай добра ближнего своего», в частности, его жены, — для морали свободного человека является нонсенсом. Напротив, если я люблю чужую жену, а она любит меня, разводится, мы женимся и счастливы — то это не только не грех, а хороший поступок!
— Послушал бы тебя мой исповедник, так в ужас пришел бы от подобного богохульства! — дождавшись паузы, заявила Наталья, постоянно носившая на груди маленький золотой крестик.
— А никакого богохульства тут нет! Кроме того, зачем же доверять священнику, а, допустим, не писателю? Подумай сама — кто из них ближе к богу? Священником твой исповедник стал только потому, что на него навесили рясу и чем-то там покропили, а писателем человек становится потому, что в нем есть искра божья. Ну и кто из них ближе к Всевышнему?
Наталья не смогла ничего возразить, и «сеанс» продолжился. Часа полтора прошли очень даже неплохо, но потом я снова затосковал. Причем до такой степени, что даже оделся и вышел на улицу, оставив девчонок пьянствовать в одиночестве. Мне просто необходимо прогуляться по свежему воздуху и побыть одному. И как-то незаметно ноги принесли меня к пруду, по льду которого скользила одинокая фигуристка в вязаной шапочке с белым помпоном. Время от времени она подъезжала к своему спутнику, стоявшему у самой кромки с бутылкой шампанского в руках, выпивала бокал и снова начинала кружиться — загадочная, стройная и веселая, как булгаковская Маргарита — кстати, пылкая мечта любого сексуально озабоченного графомана.
Расстояние было слишком велико, поэтому я не мог разглядеть ее лица, но в тот момент без колебаний побился бы об заклад, что она была прекрасна. По темному силуэту ее спутника нельзя было распознать, кто это — муж, друг, любовник, — но холодная ревность почему-то вцепилась мне в сердце. И вся эта сцена показалась символом чужого, уже недоступного мне юного счастья, символом чего-то безвозвратного, необратимого, невыносимого… Что меня ждало дальше? Тяжелое пьянство в компании украинских шлюх? А на следующий день — пьяная Катюха, которая немедленно потребует опохмелиться?
Закурив, я продолжал ходить вдоль пруда, думая о том, что в моей жизни каждое время года имеет свою неповторимую пленительность. Например, весна прочно связана в памяти с образом семнадцатилетней школьницы, быстро идущей по двору в форменном коричневом платье с белым фартуком. Светлые пушистые волосы завязаны сзади в длинный хвост бело-розовой лентой, изящная рука с розовыми ноготками задорно покачивает портфелем, а зеленые глаза смотрят весело, но чуть исподлобья, словно бы спрашивая: «Ну, и как я, по-вашему, хороша? Нет, скажите правду, хороша?»
Сколько раз на уроках я украдкой заглядывал под соседнюю парту, чтобы с ощущением сухости в горле и учащенным сердцебиением полюбоваться ее округлыми, неплотно сдвинутыми коленями; сколько раз на физкультуре отыскивал глазами ее ладную фигурку в темно-синих спортивных трусиках и белой футболке! А как же безумно я волновался, когда украдкой выписал из классного журнала ее домашний телефон и решился первый раз позвонить! До сих пор удивляюсь, как мне удалось пережить тот чудовищный стресс… Сегодняшняя молодежь в этом плане чувствует себя гораздо свободнее и раскованнее, чем мы — несчастные жертвы ханжески пуританского воспитания глухих советских времен. Впрочем, в этом сочетании взволнованной целомудренности с адским буйством юношеского вожделения была ни с чем не сравнимая прелесть, хотя по-настоящему ее можно было оценить только сейчас, ретроспективно, когда все уже скрылось в невозвратимо-далеком прошлом.
И символ весеннего счастья оказался для меня запечатлен в памяти губ, которыми я пылко и неумело прижимался к ее трепетно-нежным тубам, когда мы на несколько минут уединились в гулком, пустом и полутемном спортзале, что находился прямо напротив зала актового, где гремела дискотека выпускного вечера. Сейчас бы я не задумываясь подарил сто баксов той нерадивой школьной уборщице, которая забыла запереть спортзал и тем самым облагодетельствовала меня воспоминанием о самом чудном на свете первом поцелуе…
Воспоминания о студенческих летних каникулах возбуждают меня сильнее любых других. Это была самая чудная пора для чувственной любви — пора накопления опыта и совершения безумных ошибок, когда буйная юношеская страсть постепенно входит в берега терпеливого умения смаковать самые пикантные детали. Именно тогда знаменитая библия страсти — «Камасутра» — пользуется наибольшим успехом, поскольку хочется перепробовать все на свете.
Помню, как после окончания второго курса я поехал в подмосковный стройотряд сооружать какой-то коровник, причем поселили нас чуть ли не в хлеву. Девушек было мало, но к тому времени я уже был отъявленным ловеласом и не боялся никакой конкуренции. Вскоре мне удалось соблазнить одну из своих сокурсниц. Красавицей ее было не назвать, но фигурка отличалась чудесной стройностью, а темперамента и любопытства было хоть отбавляй! Мы убегали со стройки порознь и встречались в лесу, где нашли крохотную, залитую солнцем и устланную пружинистым мхом полянку размером с канцелярский стол. Едва ли можно представить себе более дивный кусочек рая! Стоя в центре этой полянки мы быстро раздевали друг друга, а потом опускались на мох и предавались самым безудержным и бесстыдным ласкам. До сих пор я отчетливо помню невероятно возбуждающий запах ее загорелой горячей кожи, к счастью, не отравленный никакими духами или дезодорантами. А от воспоминаний об упругости ее гладких бедер у меня до сих пор теплеют ладони…