Олег Суворов – Лекарство против СПИДа (страница 5)

— Это ж надо, что деется! Глянь-ка, у банка троих убило. — Старушка была небольшой, но очень подвижной, из породы тех, кто неугомонно стремится удовлетворить ненасытное любопытство. — А гильзов-то, гильзов-то сколько! Пойду-ка поближе, погляжу.

Денис повернулся и увидел, что возле офиса уже суетятся и галдят несколько человек, выбежавших из банка в одних костюмах. Но сам он не пошел смотреть на убитых теми самыми пулями, что пролетели над его распростертым телом. Его и так пугал вид крови, а сейчас, когда пережитое волнение давало о себе знать слабостью в коленях, лихорадочным ознобом и мелким дрожанием рук, — могло просто стошнить. Какую-то минуту он растерянно топтался на месте, пока в этот до недавнего пустынный переулок со всех сторон спешили зеваки — причем некоторые из них бежали вприпрыжку, торопясь занять место в первых рядах и полюбоваться видом трупов с максимально близкого расстояния, затем бросил невидящий взгляд на красно-белую Меншикову башню и пошел дальше, с трудом передвигая замерзшие ноги. Вспомнив о букете, он обернулся, увидел, что розы раздавлены, а целлофан валяется в грязи и смят, — и даже не стал нагибаться…

— Ой, ты что такой грязный?

Галина явно, еще не успела собраться, но и в своем бирюзовом свитере и толстых черных рейтузах была завораживающе мила.

— Ты одна дома?

— Да, тетя Ира пошла в гости и просила передать тебе привет…

— Значит, я ее так и не увижу? Ты ни-чего не слышала?

— А что я должна была услышать? Нет, ну где ты так вывалялся… подожди, не вешай туда, все перепачкаешь… положи лучше на стул… ой, и брюки грязные!

— Что, и брюки снимать?

— Нет, — она кокетливо надула губы, — брюки не надо. Иди в ванную и попытайся отчистить щеткой. Так что все-таки случилось?

— Попал под обстрел в этом чертовом переулке, напротив церкви… как в кино!

— Да что ты говоришь?!

— Какие-то мафиози убивали банкиров, чуть было и меня заодно не пристрелили. Пришлось упасть на землю.

— Серьезно?

— И даже не скажешь «бедненький»? — хмуро проговорил он, шаря во внутреннем кармане пиджака и проверяя, не раздавил ли сигареты.

— Скажу, скажу… проходи в ванную.

— Но как ты ухитрилась ничего не слышать, ведь стрельба была на весь район? — спросил он уже из ванной, косясь на импортные шампуни и дезодоранты и узнавая в некоторых из них свои подарки.

— У меня же окна выходят на другую сторону… Кроме того, я слушала магнитофон и разговаривала с подругой.

— Понятно. — Он вышел в коридор, и Галина снова ахнула:

— Ты же их только намочил, а пятна остались!

— Ну так что же делать? — он смотрел на нее и, при всей своей злости и досаде, не мог не любоваться этой чудесной, очень российской мордашкой, которая щурила свои карие глазки и морщила нос.

— Куда же я с тобой пойду, когда ты в таком виде? Да еще плащ весь в грязи… нас даже в метро не пустят.

— А я виноват?

— Не сердись, Денис, но… ой, ты мне перевод принес?

Он вздохнул и полез в карман пиджака — эта типичная для девчонок манера перескакивать с одного на другое сначала раздражала, потом он смирился, а теперь даже стала забавлять.

— Держи.

Это был перевод с английского инструкций к радиотелефону фирмы «Панасоник». Ее отцу на пятидесятилетие подарили такой аппарат, а поскольку сама Галина училась довольно неважно и сдавала английский с помощью Дениса, то переводить эту инструкцию пришлось ему самому. Впрочем, и этим, и всем другим он не только не тяготился, но даже радовался, понимая, что таким образом становится частью ее жизни и надеясь когда-нибудь стать основной частью.

— Спасибо. Ну, проходи в комнату, что мы стоим в коридоре. Только садись не на диван, а в кресло.

Денис послушно прошел в комнату и вдруг подумал, что уже забыл о недавнем происшествии — простодушая болтовня Галины, для которой смерть была всего лишь одним из киносюжетов, заставила его полностью переключиться. Там, в переулке, в трехстах метрах от этого дома, еще лежали трое убитых, закатив остекленевшие глаза и прижимая мертвые руки к заскорузлым от замерзшей крови сорочкам и растерзанным пулями цветастым галстукам; там мог лежать и он, уткнувшись лицом в снег с шальной пулей в затылке. Но все это стало уже каким-то нереальным перед этой очаровательной непосредственностью со стройными ножками и лукавыми глазками, которая, охая и выражая сочувствие, следила за тем, чтобы он ничего не испачкал. И Денис послушно выполнял все ее приказы, опасаясь хоть чем-то рассердить. Ведь когда он лежал в переулке, ожидая случайной пули и вздрагивая от выстрелов, он думал именно о Галине, а когда оказался рядом с ней, то почти забыл о том, что всего полчаса назад был на волосок от смерти!

Что у них было общего, и что могло притягивать его к ней, кроме округлых коленок, кокетливых глаз и этого непредсказуемого характера, обладательница которого бывала то глупой и злой, то веселой и задорной, но никогда — скучной и однообразной.

— Ну что ты стоишь? — Галина подошла к Денису, который в своих мокрых брюках теперь боялся сесть даже в глубокое кожаное кресло. — Я сейчас позвонила Светке и пригласила ее. Через полчаса они с мужем за мной заедут. Ты не сердишься, что я тебя об этом не спросила?

— Нет, конечно… Вот билеты.

— Спасибо. Ну а теперь посиди пока здесь. Если хочешь, можешь посмотреть видик, а я пойду одеваться.

Денис кивнул и задумчиво сел в кресло, размышляя: а стоит ли говорить ей именно сейчас то главное, ради чего он и купил те раздавленные на снегу розы? Она все равно будет невнимательна, и ему не удастся добиться от нее серьезного понимания того, над чем он мучительно думал последние дни. Но, с другой стороны, она никогда не бывает серьезной. Если он не скажет этого сейчас, то не скажет и потом и вынужден будет изнывать от неопределенности, да когда еще состоится их следующая встреча! Нет, лучше сейчас, и будь что будет! Он встал, вышел в коридор и постучал в закрытую дверь соседней комнаты.

— Нельзя, я одеваюсь.

— Я и не вхожу. Ты можешь меня внимательно выслушать?

— Конечно, могу.

Он немного замялся:

— Но это очень важно, так что будь, пожалуйста, посерьезнее.

— Я серьезна, как на экзамене… Говори.

— Я получил грант от фонда Сороса на написание учебника. Более того, мне предложили стажировку в одном из американских университетов…

— Вот здорово!

— Еще бы не здорово. Целый год можно будет жить в Америке, а там… там видно будет. У меня, кстати, друг живет в Нью-Йорке… Собственная аптека у него. Пятнадцать Лет назад эмигрировал. Ты меня слушаешь?

— Да.

— Ну так и что? Он опять начал злиться, не улавливая в ее интонации никакой заинтересованности. — Выходи за меня замуж, и поедем вместе.

— Что, прямо сейчас?

— Ну, черт возьми, ты можешь быть серьезной? — Он заметался по коридору. — И одевайся побыстрей, я не могу разговаривать перед закрытой дверью.

— Потерпи, уже платье надеваю.

— «Молнию» не надо застегнуть?

— Не надо. Говори пока дальше.

— Но ты мне еще не ответила!

— По-моему, я тебе однажды уже отвечала…

— Да, помню, ты говорила, что не собираешься замуж, и вообще… кроме мамы с папой, никого не любишь…

— Неправда, еще тетю Иру люблю.

— Ну да, да, я имею в виду не родственников, а мужчин. Но все это было год назад, а теперь ситуация так резко изменилась, что… ну, короче, надо уезжать из этой страны.

— А почему?

— Потому что здесь могут убить, здесь страшно. Неужели ты сама ничего не боишься?

— Нет, а чего я должна бояться?

— Инфляции, преступности, чеченских террористов, диктатуры… Да мало ли чего!

— Все, можешь входить, я уже крашусь.

Он отворил дверь и невольно затаил дыхание — с распущенными светло-русыми волосами, в темно-бордовом платье до колен и черных ажурных колготках, она была удивительно хороша… Впрочем, это слово слишком затерто, чтобы можно было передать им всю прелесть Галины. Теперь у него было только одно желание: нежно-нежно и медленно-медленно целовать ее всю — от маленьких ножек до пышных волос.

— Ну и как? — поинтересовалась она, не поворачиваясь от зеркала.

— Великолепно. Но давай продолжим.

— Садись и рассказывай, чего ты там боишься.

Ты так изумительно выглядишь, что я боюсь только твоего отказа. Впрочем, послушай повнимательнее и тогда, может, наконец поймешь.