Олег Суворов – Лекарство против СПИДа (страница 6)

Но теперь он уже и сам не мог связно излагать свои мысли, особенно когда смотрел на нее сзади и видел в зеркале, как забавно она морщит нос, накрашивая губы и подводя глаза.

— Я боюсь третьего путча. Я был у Белого дома в августе девяносто первого — тогда погибло три человека, и был у Моссовета в октябре девяносто третьего — тогда погибло почти сто пятьдесят человек. Теперь я опасаюсь, что произойдет еще один путч, который устроят не дряхлые коммунисты и не воспитанные в< советской системе идиоты, а молодые, голодные и злые фашисты и тогда погибнут тысячи. И я знаю, что обязательно выйду на площадь, пока еще неизвестно какую. Я не хочу оказаться в числе этих погибших.

— А зачем ты выйдешь? Возьми да не ходи.

Нет, в этой невозмутимости было что-то адское! Впрочем, об этом надо было думать, прежде чем влюбляться. Неужели он всерьез верил, что его логические построения, доказывающие необходимость сиюминутного, торопливого счастья — особенно в этой стране и в этой ситуации — будут поняты и восприняты, а не наткнутся на ленивую, детски-женскую небрежность, в которой есть и огромная доля невежества, и неумение видеть дальше витрин магазинов, и неизбывный оптимизм двадцати двух лет.

— Я не могу туда не ходить! Невозможно жить в стране, где к власти придут фашисты, да еще такого бредового типа, как Жириновский.

— А чем он тебе не нравится? Мой папа за него на выборах голосовал.

— Кретин!

— Сам кретин! Не смей так называть моего папу!

— Ну, извини, но у меня просто в голове не укладывается, как можно голосовать за такого придурка… Галина! В третий раз тебя прошу — будь серьезной!

— А разве я тебе такой нравлюсь?

Он невольно улыбнулся:

— Ты мне любой нравишься, особенно той, которой я тебя еще не видел…

— То есть голой? Вот пошляк!

— Подожди, дай договорить.

— Договаривай, чего уж…

— Нас, то есть эту злополучную страну, ждут непредсказуемые президентские выборы, смертельная борьба за власть, третий путч и черт знает что еще… Если это произойдет, то я не смогу позаботиться ни о тебе, ни о себе. Надо ехать туда, где безопасно и предсказуемо… Хотя бы на время. Согласись, что видеть танки по телевизору гораздо интереснее, чем из собственного окна! И вообще, я же не только за себя, но и за тебя боюсь — ведь ты тоже могла идти сегодня тем переулком… Умоляю тебя, прислушайся к моим словам!

— Да я слушаю, слушаю…

— И что?

На этот раз она отвернулась от зеркала и более внимательно, даже без улыбки, посмотрела на Дениса, который уже не мог сидеть на одном месте и метался по комнате — от полированной стенки до дивана и обратно.

— Ты забываешь о самом главном — моих родителях. Я никуда не уеду от папы с мамой, я их слишком люблю.

— А меня?

Он всегда боялся задавать этот вопрос и сейчас спросил непроизвольно, словно цепляясь за последнюю надежду. А Галина в ответ лишь слегка пожала плечами и улыбнулась. Это нельзя было понять ни в утвердительном, ни в отрицательно® смысле, но он все же с облегчением перевел дух, не услышав резкого «нет». Значит, она все-таки дорожила им и уже боялась обидеть теми откровенными грубостями, которых он столько вытерпел в первый год знакомства. Неужели она отказывается только из-за родителей? Уфф!

— Ты чего вздыхаешь?

— Можно тебя поцеловать?

— Чего это вдруг?

— А в знак того, что ты не хочешь, чтобы я уехал один.

— А ты, подлый, посмел бы это сделать?

Ну, за этот вопрос и эту интонацию многое можно отдать! И он сам невольно улыбнулся, но тут же вновь нахмурился, стараясь не сбиваться с серьезного тона.

— Значит, ты хочешь, чтобы меня убили? Это и так уже чуть было не случилось сегодня.

— Я тебя никуда не пушу!

В этот момент раздался телефонный звонок, и Галина бросилась в прихожую. Денис остался один, посмотрел на часы и кисло скривился — окончательного разговора явно не получилось… но, может быть, это и к лучшему?

— Да, — говорила Галина, — уже выезжаете? Через сколько? Где? Ладно, я собираюсь и выхожу. Да, у меня. Хорошо, поблагодарю. Ну пока.

Она появилась в дверном проеме и, томно потянувшись, тряхнула волосами.

— Светка сказала, что они уже выезжают и через пятнадцать минут будут ждать меня на бульваре напротив Грибоедова. Она просила поблагодарить тебя за билеты — ей давно хотелось сходить на Хазанова.

— А как поблагодарить, она тебе не сказала? — усмехнулся Денис и махнул рукой. — Да ладно, идите, девочки, веселитесь.

— А ты что будешь делать?

— Поеду домой плащ отстирывать. А потом напьюсь и буду переживать из-за твоего отказа.

— Только не звони мне спьяну и не тревожь моих родителей.

— И это все, что ты мне хочешь сказать?

— Давай одеваться.

Ему все-таки удалось поцеловать её щечку, когда он подавал ей шубу, и поправлял длинный пушистый хвост, который она сколола заколкой.

— Ай, ну хватит, румяна сотрешь. И прекрати вздыхать?

— Поехали в Америку, Галчонок, ну пожалуйста. Спроси хоть у папы с мамой, может, они тебя уговорят.

— Даже если бы они меня стали уговаривать, я бы все равно их не бросила. Какой ты все-таки грязный!

— Зато чист душой.

— Я заметила.

Когда они проходили все тем же переулком, он взял ее под руку и хотел было провести по другой стороне, поскольку напротив «Инкомбанка» стояли две милицейские машины, «скорая», суетилось множество людей, в том числе и телевизионщики, однако Галина упорно тянула его пройти через эту толпу. Трупы успели убрать, но вид белой «волги», пробитой пулями, и белого снега, залитого кровью, сам по себе был достаточно живописен.

— Ну как, не страшно? — поинтересовался Денис, когда они вышли на бульвар и повернули налево, к памятнику Грибоедову.

— Страшно… — неуверенно ответила она.

— Вот то-то.

— Где же Светка? А, вот они.

Им не пришлось переходить трамвайных путей, поскольку белые, заляпанные грязью «жигули» уже медленно ехали навстречу. Машина затормозила у бровки, и Галина взялась за ручку дверцы.

— Ну хоть на прощание-то поцелуй, — как-то жалобно попросил Денис, и тогда она с улыбкой поцеловала собственный указательный палец и лукаво прислонила к его щеке.

— Все, пока, звони.

— А что звонить, раз ты мне отказала!

— Ну, тогда не звони.

Машина уехала, но он даже не посмотрел ей вслед, потому что переходил на другую сторону дороги, чтобы немного пройтись по бульвару и успокоить взвинченные нервы. Все оставалось неопределенным, неясным, тревожным и… таким волнующим и заманчивым. Когда он, уткнувшись носом в снег, лежал в переулке, униженное и испуганное сознание требовало очевидного вывода — уехать любой ценой. Покинуть эту страну тупой и всевластной бюрократии, страну люмпенов с менталитетом Иванушки-дурачка — ничего не делая, по щучьему велению, вложив денежки в какую-то фирму, получить все и сразу; страну неряшливости и разгильдяйства, пьянства и беззакония. Но теперь острое чувство влюбленности буквально брало за горло, и он не представлял себе, что будет делать без Галины в благополучной и безопасной Америке. Да, сейчас она ему в очередной раз отказала, но разве не настойчивость является главным качеством влюбленного? Ведь других поклонников у нее нет, так можно ли уйти от нее именно сейчас? Ну, останется он вновь один, будет мучиться, пьянствовать и изнывать от тоски — и что? Любая девушка рано или поздно выходит замуж, и если сейчас, после двух с лишним лет ухаживания, он вдруг откажется от нее, то следующий поклонник добьется ее достаточно быстро — она будет помнить о печальных последствиях своего слишком долгого упрямства и… Так что — ждать, пока она согласится… или вдруг влюбится в кого-то другого? Черт, как жаль, что он лишен дара предвидения!

Денис прошелся по бульвару, остановился позади памятника Грибоедову и, слушая звон трамвая, неожиданно, но очень отчетливо понял одно — никуда он не уедет. И дело не в родных церквях и пейзажах, культуре, языке и традициях — дело в самых дорогих друзьях и самых милых на свете женщинах.

Слезы уже кончились, а водка еще нет. Денис сидел прямо на полу, прислонившись щекой к подножию двуспальной кровати, которая должна была служить местом воплощения райских грез, а оказалась открытой мучительной раной. Бутылка на три четверти опустела, наступило теплое и тяжелое равнодушие. Да, он несчастен, да, от него сбежала жена… или с ней что-то произошло?… Ну, неважно, главное, что он несчастен. Сегодня он переживает самый несчастный момент в своей жизни, значит, надо напрячь все душевные силы, чтобы побыстрее устать от страданий; надо заглушить остроту чувств пьянством, чтобы затем, когда станет плохо не только духовно, но и физически, вернуться к нормальной жизни, веря, что все еще обязательно будет… будет… будет — в конце концов, впереди еще половина жизни!

Однако как же сейчас тяжело, и насколько же точен рецепт сделать человека несчастным — поманить его надеждой, воплощающей самые сокровенные желания, а в последний момент, когда он уже поверил в возможность их осуществления, оставить одно лишь разочарование! Разочарование… — вот самый точный синоним несчастья! Сначала очарование, потом разочарование — именно так. Внезапно свалившееся счастье это удача, то есть счастье всего лишь наполовину. Истинное же счастье — это то, которое долго искал и которое составляло главное очарование жизни. А теперь все улетучилось, он разбит, пьян, разочарован, и всех его душевных и физических сил хватает только на то, чтобы вытягивать из пачки сигарету за сигаретой, а из памяти — очередное воспоминание.