Олег Суворов – История одного поколения (страница 32)
— То есть трудовую казарму предлагалось дополнить казармой бытовой? — усмехнулся Ястребов.
— Именно! А если вспомнить о введении всеобщей трудовой повинности и «замене индивидуального хозяйничанья общим кормлением больших групп семей», то прелесть что за картинка получается. Научный социализм, твою мать!
— Что, так и писал — «общее кормление»? — не поверил Никита. — Как о животных…
— Так и писал!
— А принудительного спаривания он случайно не предусмотрел?
— Забыл, наверное.
— Кошмар!
— А я о чем? А знаете, какие идеи он называл «колчаковскими, прикрывающими грязное и кровавое капиталистическое дело»? Народовластие, всеобщее, равное, прямое избирательное право, Учредительное собрание, свободу печати. Зато в собственных проектах постоянно требовал ужесточения репрессий, показательных процессов, планов по жертвам, увеличения «расстрельных» статей и много чего другого, не менее «гуманного»!
— «Самый человечный человек», однако! — засмеялся Ястребов.
В этот момент, — а было уже далеко за полночь, — со стороны Новоарбатского проспекта послышалось несколько отчетливо различимых пулеметных очередей. Друзья насторожились и подняли головы.
— Это что — штурм начинается? — неуверенно предположил Дубовик.
— Да похоже на то…
— …Куда тебя, козла, несет, под гусеницы хочешь угодить? — отчаянно орал Петр Демичев на Вадима Гринева, хватая его за шиворот и силой затаскивая на железобетонный бруствер между опорами моста.
На проезжей части бешеной юлой крутилась боевая машина пехоты под номером 536, чьи смотровые щели были затянуты куском брезента, который придерживал какой-то смельчак, чудом державшийся на броне. В один из моментов, когда БМП в очередной раз резко сдала назад, он свалился вниз — и тут же раздался отчаянно-проклинающий вопль окружающих, увидевших, как его затянуло траком и раздавило в лепешку. Это была уже третья жертва злополучной машины — первый человек был застрелен в упор, когда хотел заглянуть в открытый люк и что-то сказать водителю, а второй раздавлен, когда попытался снять тело первого, безжизненно повисшее на броне.
Вокруг бесновалась та азартная, кровавая вакханалия, которая именуется гражданской войной. А все началось с того, что сразу после полуночи со стороны площади Восстания к подземному тоннелю, проходившему под Новым Арбатом, на полной скорости, непрерывно стреляя в воздух, подъехало восемь БМП из Таманской дивизии. Разметав хлипкую баррикаду, они въехали в тоннель и были тут же блокированы сзади поливальными машинами. Выезд же из тоннеля преграждало несколько стоявших поперек троллейбусов. Таким образом, машины оказались в ловушке, где их уже поджидали люди с брезентом, бревнами (чтобы засовывать в колеса между траками) и бутылками с бензином наготове. Да, недаром один журналист впоследствии написал, что в России сложно устраивать перевороты, поскольку благодаря всеобщей воинской повинности подавляющая часть мужского населения страны умеет обращаться с оружием и боевой техникой, прекрасно зная все ее слабости.
Вадим Гринев был одним из первых, кто вскочил на броню пятьсот тридцать шестой «бээмпэшки». Вместе с еще одним смельчаком они сумели натянуть брезент и тем самым ослепить водителя БМП. Тот, явно испугавшись, резко подал вправо, и машина с омерзительным скрежетом врезалась в стену тоннеля, оставив на ней глубокую борозду.
Петр Демичев стоял в толпе людей на парапете тоннеля и жадно вглядывался вниз. Заметив Гринева, который после вышеописанного маневра свалился с брони на проезжую часть, Петр стремительно соскочил вниз и, рискуя быть задавленным двумя другими машинами, которые в тот момент с разгона пытались отодвинуть троллейбусы, бросился спасать одноклассника. Ему удалось поднять его с земли и втащить на относительно безопасный участок между опорами моста.
— Стой смирно и не дергайся, — приказал он Вадиму. — Если тебе, дураку, жить надоело, то хоть о жене подумай.
— Пусти, сволочь, — отбивался тот, намереваясь снова броситься в бой.
Им приходилось буквально орать друг на друга, поскольку вокруг бешено ревели двигатели, металл скрежетал о металл, высекая снопы искр, отчаянно визжали женщины и яростно матерились защитники баррикады.
На выезде из тоннеля разворачивалось нечто трагикомическое — не имея сил сразу освободить проезд, головная БМП разгонялась и отодвигала один из троллейбусов на несколько метров, а затем подавалась назад, чтобы повторить маневр. Но именно в этот момент из ближайшего переулка появлялся строительный кран и вталкивал измятый, словно пустая пачка сигарет, троллейбус обратно в строй. Минут через пять двум БМП все же удалось вырваться, и они быстро помчались дальше — в сторону Смоленской площади. Однако остальные машины оставались в тоннеле, поскольку толпа человек в пятьдесят принялась раскачивать несчастный троллейбус, чтобы повалить его на бок и закрыть образовавшийся пролом. Вскоре им это удалось, и тогда ко всем другим звукам присоединился звук бьющегося и скрипящего под гусеницами стекла.
Тем временем Вадим все-таки сумел освободиться из крепких объятий Демичева, и, действуя словно маньяк, он вновь бросился к ненавистной пятьсот тридцать шестой, траки которой были страшно изгвазданы в крови и ошметках человеческого мяса. Машина отчаянно пыталась вырваться, снова и снова тараня злополучный троллейбус, однако всеобщая ненависть к ней была уже столь велика, что на ее броню снова вскочило три человека. Другие, лихо уворачиваясь от беспорядочных маневров БМП, передали им канистру с бензином. Кто-то принялся метать бутылки все с тем же бензином, в результате чего вокруг троллейбуса разлилась темная лужа. Поэтому, когда пятьсот тридцать шестую наконец-то удалось поджечь, одновременно с ней вспыхнул и троллейбус.
К вящей радости работников CNN, непрерывно снимавших всю эту кровавую кутерьму, обе машины вспыхнули ярким пламенем, мгновенно озарив поле боя. Теперь телевизионная «картинка» стала гораздо более выразительной! Все, кто находился поблизости от пламени, бросились врассыпную. Воспользовавшись этим, из горящей пятьсот тридцать шестой поспешно выскочило несколько солдат во главе с офицером. Беспорядочно стреляя из автоматов, солдаты побежали к другим БМП, оцепенело дожидавшимся своей участи, однако офицер остался на месте.
— Идиоты! — отчаянно закричал он на защитников баррикады, стреляя в воздух из пистолета. — Мы не убийцы, мы выполняем приказ! Надо тушить машину, у нее же полный боекомплект! Сейчас тут все разнесет к … матери!
Да, все-таки подобное было возможно только в России! Те самые люди, которые минуту назад, рискуя быть раздавленными, пытались поджечь БМП, теперь бросились ее тушить, пренебрегая опасностью в любой момент быть разорванными в клочья. К ним присоединилось и несколько солдат из экипажей других БМП. Недавние враги, с ненавистью поглядывая друг на друга и немилосердно матерясь, вместе тушили пожар. Воду брали из окон квартир на первом этаже ближайшего жилого дома.
Впрочем, ни Петр, ни Вадим в этом уже не участвовали, поскольку одному из них пришлось выносить на себе другого. Шальной пулей Гриневу пробило бедро, и он мгновенно потерял сознание от болевого шока. К счастью для него, «скорая» находилась неподалеку.
Двадцать второго августа, во второй половине дня, когда отоспавшиеся и радостные Никита, Денис, Михаил и Петр, захватив с собой не менее четырех бутылок водки, отправились в больницу навещать успешно прооперированного Гринева (Игорь Попов не смог к ним присоединиться, поскольку участвовал в импровизированном концерте на еще не разобранных баррикадах), Эдуард Архангельский переживал едва ли не самые тяжелые и унизительные мгновения своей жизни. Когда пятеро собравшихся в больничной палате защитников демократии дружно выпивали за победу, он собирал вещи в своем рабочем кабинете, находившемся на втором этаже здания МГК КПСС. По распоряжению мэра Москвы Гавриила Попова все партийные здания опечатывались и передавались на баланс мэрии.
Стоило тратить столько усилий ради партийной карьеры, — а Эдуард уже занимал должность замзавсектором отдела пропаганды и агитации Московского горкома, — чтобы закончить ее столь плачевным образом: под свист и улюлюканье бесновавшейся под окнами толпы тех самых трудящихся, которых он должен был воспитывать «в истинно коммунистическом духе»!
Неужели в какой-то момент он допустил непоправимый просчет и все происходящее сейчас является неизбежным следствием той ошибки? А может, стоило вовремя присоединиться к той «демократической» части компартии, которую возглавил ренегат и проходимец Руцкой?
Закончив с бумагами, Архангельский застегнул дипломат, глубоко вздохнул и прислушался. По некогда степенным коридорам горкома в сопровождении милиционеров с автоматами быстро ходили возбужденные, небрежно одетые люди — то ли работники мэрии, то ли еще какие-то «демократы» — и нагло поторапливали растерянных и понурых партработников:
— Кончилась ваша власть!
Неужели действительно кончилась? И что ему теперь делать — возвращаться к той, давно забытой специальности «экономист», которая значится в его дипломе и по которой он не проработал ни единого дня? Хорошо еще, что он достаточно молод, ибо в тридцать два года можно начать все сначала… Последний раз оглядев свой всегда казавшийся таким уютным и милым кабинет, Эдуард вышел в коридор и, не запирая дверей, молча вручил ключ первому попавшемуся человеку с трехцветным значком на лацкане мятого пиджака.