Олег Суворов – История одного поколения (страница 30)

К своему стыду, Антонина со времен школы не перечитывала знаменитый роман, поэтому едва помнила, кто такая Авдотья Романовна, и совершенно не представляла свою будущую роль. А вдруг это нечто вроде Сони Мармеладовой, и ей предложат сыграть проститутку? В обеденный перерыв Антонина сбегала в библиотеку, взяла том Достоевского и торопливо пролистала. У нее буквально отлегло от сердца, когда выяснилось, что ее будут пробовать на роль сестры Раскольникова, девушки «благонравной», «благородной», «образованной», «добродетельной», «гордой» и, что самое главное, «красивой»!

Тем же вечером, после окончания рабочего дня, Антонина отправилась бродить по длинным коридорам киностудии, отыскивая указанный отцом павильон.

— Ага, вот и она наконец! — произнес роскошный мужской баритон, обладателя которого она не могла рассмотреть, поскольку он сидел прямо под слепящими софитами. — Заставляете себя ждать, милая барышня!

Антонина растерянно пролепетала, что не могла прийти раньше, поскольку рабочий день заканчивается в шесть часов вечера, однако обладатель роскошного баритона решительно прервал ее оправдания:

— Вздор, вздор, все вздор! А ну-ка, вскинь головку да гордо посмотри в мою сторону. Эй, Федор, убавь яркость, не слепи нашу красавицу.

Когда софиты были повернуты в сторону, Антонина смогла разобрать, что находится в небольшой студии, часть которой была смонтирована в виде гостиной девятнадцатого века — две двери, окно, полосатый диван и маленький столик. Прямо перед ней сидел вальяжный господин лет пятидесяти, в кожаной куртке нараспашку, из-под которой выглядывал жилет синего бархата и цветастый шейный платок. Кроме самого Вельяминова в студии находился долговязый осветитель, два молчаливых помощника и молоденькая ассистентка с равнодушно-сонным лицом.

Антонина, не ожидавшая столь бурного начала, умоляюще посмотрела на режиссера.

— Да нет же, ты меня что — не поняла? — мгновенно загремел Аполлинарий Николаевич. — Я сказал не умоляюще, а вызывающе — гордо и вызывающе, ясно?

— Мне надо время, чтобы сосредоточиться, я не могу так сразу…

— Вздор, вздор, все вздор! Впрочем, если хочешь, можешь пройтись по студии, ознакомиться с декорациями, вжиться в образ. Свою роль знаешь?

— Нет, — еще больше растерялась Антонина.

— «Преступление и наказание» читала?

— Да.

— Помнишь ту знаменитую сцену в самом конце романа, когда Свидригайлов приводит Авдотью к себе домой под предлогом, что хочет сообщить важные сведения о ее брате Родионе?

— Помню, — не слишком уверенно отвечала Антонина.

— Вот эту сцену мы сейчас и порепетируем. Валентина, дай ей текст.

Ассистентка приблизилась и сунула в холодные руки Антонины несколько небрежно скрепленных листов бумаги.

— Где я могу прочитать? — робко спросила та.

— Да где хочешь.

Пока Антонина, выйдя на освещенное место, торопливо читала текст, Вельяминов рассматривал ее во все глаза, о чем-то негромко советуясь со своими помощниками. Наконец Антонина подняла голову.

— Готова? — тут же оживился он. — А ну-ка дайте ей револьвер.

Ассистентка впихнула в руку ошеломленной Антонины холодный и тяжелый бутафорский револьвер. Та едва не уронила его на пол.

— Начнем! — азартно возопил режиссер, вскакивая со своего места. — Итак, я — Свидригайлов, пытаюсь воспользоваться тем, что мы с тобой в квартире совершенно одни и нас никто не услышит, а ты пытаешься защитить свою честь с помощью этого самого револьвера. Подними его, нацель на меня и начинай с фразы: «Смей шагнуть хоть шаг, и, клянусь, я убью тебя!»

Теперь, когда Вельяминов стоял на свету прямо напротив нее, Антонина могла хорошо рассмотреть его лицо. Он производил впечатление изрядно пожившего в свое удовольствие светского льва — благородный, изборожденный морщинами лоб, крупный «греческий» нос, выразительные глаза с мешками под ними, редеющая на макушке, но еще красивая темная шевелюра. Но больше всего ее поразили губы, поскольку, слушая режиссера, она смотрела именно на них. Это были настолько сочные и сластолюбивые губы юноши, что произносимые ими слова приобретали двусмысленный и сладострастный оттенок.

— Ну! — нетерпеливо произнесли эти губы.

— Смей шагнуть хоть шаг, и, клянусь, я убью тебя! — невнятно пробормотала Антонина, чувствуя, что начинает краснеть.

— Да не так, — неожиданно мягко сказал Вельяминов. — Смотри, в тексте написано: «Дуня была в исступлении…» А вот еще: «Бешенство засверкало в глазах Дуни». Разозлись по-настоящему, представь, что я тебя чем-то оскорбил, топни ногой, наконец, или выругайся! Ну, вспомни что-то скверное, что было в твоей жизни, когда тебе хотелось кого-нибудь убить! Ведь было же такое, а? И когда ты почувствуешь, что ненавидишь меня до такой степени, что готова убить, поднимай револьвер и говори текст. Все ясно?

Антонина кивнула и опустила голову, припомнив свою первую и пока единственную любовную сцену, а с ней и те самые слова Георгия, которых она от него так ждала и которые оказались столь постыдно-оскорбительными.

— Мерзавец! Смей шагнуть хоть шаг, и, клянусь, я убью тебя! — первое слово вырвалось у нее совершенно непроизвольно, но именно это понравилось Вельяминову больше всего.

— Молодец, девочка, вот это уже чуть лучше. Поехали дальше. Теперь моя реплика. — Он усмехнулся. — Знаю, что выстрелишь, зверок хорошенький! Ну и стреляй!

— Я тебя ненавидела всегда, всегда… — Антонина с трудом подняла револьвер и, с силой надавив на курок, вдруг испугалась. А если сейчас действительно раздастся выстрел?

Но послышался лишь громкий, на всю студию щелчок. Вельяминов тихо засмеялся, доставая из кармана платок и делая вид, что вытирает кровь со лба.

— Укусила оса! Прямо в голову метит… Ну что ж, промах. Стреляйте еще, я жду. — И он снова мрачно усмехнулся. — Да стреляйте же, иначе я вас схватить успею, прежде чем вы курок взведете!

— Оставьте меня, — проговорила «в отчаянии» Антонина-Авдотья. — Клянусь, что я выстрелю… Я убью вас!

— В трех шагах нельзя не убить. Ну, а не убьете, тогда…

Он приблизился к Антонине, глядя на нее и облизывая сочные губы, словно бы действительно собирался схватить ее в объятия.

Действуя как завороженная, Антонина снова щелкнула курком.

— Зарядили неаккуратно. Ничего, поправьте, я подожду.

Дальше по сценарию Антонина должна была отбросить револьвер, но сделала это столь неудачно, что попала в ногу одного из помощников режиссера, который глухо выругался, зашипел и запрыгал на другой ноге. Эта сцена вызвала смех у присутствующих, кроме, разумеется, самой Антонины, которая тут же начала извиняться.

— Оставь это! — перебил Вельяминов, подходя вплотную и обнимая ее за талию.

— Отпустите меня! — робко прошептала Антонина.

— Говори мне «ты»! — потребовал он. — Еще раз!

— Отпусти меня.

— Ты не просишь, ты умоляешь. Еще раз.

— Отпусти меня…

— Так не любишь?

Антонина машинально покачала головой.

— И не сможешь? Никогда?

— Никогда.

— Вздор, вздор, все вздор! Плохо, черт подери, очень плохо! — неожиданно взвился Вельяминов, отпустил Антонину и принялся расхаживать по студии. — Никуда не годится!

Как ни странно, Антонина даже обрадовалась этому категорическому отзыву. Не подходит — и слава богу! — она и не напрашивалась в актрисы.

— Да, милая барышня, с вами работать и работать, — тем временем заявил режиссер, останавливаясь напротив нее. — Типаж ты, конечно, подходящий, но вот искорки, чертовщинки, изюминки в тебе еще не хватает. Ладно, на сегодня все свободны, — добавил он, обращаясь к остальным.

— Я могу идти? — тут же заторопилась Антонина.

— Куда? — удивился Аполлинарий Николаевич. — Я же сказал: с тобой еще работать и работать. Сейчас заедем куда-нибудь поужинать, а потом непременно продолжим.

Кто-то — кажется, это была ассистентка — довольно громко фыркнул, но после гневного взгляда режиссера мгновенно скрылся за дверью.

Удивленная Антонина не посмела возражать. Через час они с Вельяминовым уже сидели в каком-то дорогом ресторане — на название она не обратила внимания — и режиссер, периодически подливая ей шампанского, а сам налегая на коньяк, говорил, говорил и говорил:

— Самый приличный герой «Преступления» — это именно Свидригайлов, и Достоевский показывает это достаточно ясно. Ну что такое Раскольников? Претенциозный, жалкий, истеричный неврастеник, который ни о ком не способен позаботиться, но зато очень любит, когда его жалеют и гладят по головке маменька или сестрица. Будучи ничтожеством, он возомнил себя великим человеком — и, вполне естественно, за это поплатился. Кстати, тому, кто ничего не делает, легче всего возомнить себя гением. Попробуй он написать роман, сделать карьеру, сыграть роль — и тогда его ничтожность стала бы очевидна всем окружающим. Профессионалы работают на пределе своих возможностей, и им просто некогда заниматься такой ерундой, как подыскивать себе подходящее место в истории… Обрати внимание — именно Свидригайлов замечает, что теория о гениальных людях, способных перешагнуть через единичное зло во имя многократного добра, оказалась Раскольникову просто не по плечу.

— Но ведь Свидригайлов — бесчестный и низкий человек, — вспомнив школьные уроки литературы, попыталась возразить Антонина.

— Да? — желчно усмехнулся Вельяминов. — И кто же это говорит? Кто честит его подлецом, развратником, низким человеком? Да тот же самый Раскольников! А ведь именно этот, с позволения сказать, развратник не стал жениться на молоденькой шестнадцатилетней девочке, а просто подарил ей кучу денег и таким же образом, кстати, совершенно бескорыстно облагодетельствовал Соню Мармеладову. Именно этот «подлец» отпустил Авдотью, а потом и застрелился от несчастной любви к ней! Нет, милая моя, злодеи и развратники от несчастной любви не стреляются! Именно Свидригайлова — умного, в глубине души порядочного, но глубоко несчастного человека — мне жаль больше всего. Да ведь и самому Достоевскому тоже его безумно жалко, иначе бы он не написал следующие слова: «Странная улыбка искривила его лицо, жалкая, печальная, слабая улыбка, улыбка отчаяния». Твоя Авдотья могла бы составить его счастье, а вместо этого глупо отвергла, чтобы потом выйти замуж за Разумихина — такое же ничтожество, как ее драгоценный братец!