Олег Суворов – Искатель, 1999 №9 (страница 26)
— Так потому и не могу себя обеспечить, что кругом одни жиды, которые нарочно держат русских людей в нищете!
— И это ты врешь! — гневно загремел Твердохлебов, после чего поднял стакан и опрокинул его в рот. Выпивка происходила на его кухне. — Никаких жидов не хватит, чтобы заниматься такими придурками, как ты, и мешать им жить.
— А для этого много жидов и не надо! — запальчиво возразил юный дворник. — Достаточно тех, что в правительстве и финансовой элите.
— Да при чем здесь они? Ну, какое отношение они имеют к твоим неудачам с бабами? Ты вот, когда мы этот пузырь допьем, выйди на улицу и попытайся познакомиться с какой-нибудь симпатичной девкой. Так нет ведь, струсишь, постесняешься. Зато когда тебе позвонят из твоей банды по борьбе с «жидомасонами» и пригласят на очередное сборище, сразу вскочишь и побежишь.
— Да, побегу, — с вызовом отвечал Василий.
— А все почему? Да потому, что там собираются такие же закомплексованные ничтожества, как ты сам, и только среди себе подобных вы чувствуете себя свободно. Нажретесь той же водяры и будете орать под руководством какого-нибудь доморощенного фюрера: «Слава России! Слава России!» Орать, братец ты мой, просто, а ты вот подойди к девушке да отпусти ей какой-нибудь изысканный комплимент — небось не сможешь?
— А вы не любите Россию? — отпив из своего стакана и тяжело морщась, поинтересовался дворник.
— Ну, завел старую пластинку, — Твердохлебов снова взялся за бутылку. — Допустим, не люблю — что дальше?
— Значит, Запад вам дороже?
— Нет.
— То есть как? Что-то я вас не пойму.
— Пушкина не читал, — усмехнулся старик, — потому и не поймешь. Да где тебе его читать — ведь он тоже из инородцев! Александр Сергеевич что говорил: «Я презираю свое отечество с головы до ног, но мне досадно, когда подобные чувства разделяет иностранец». Вот и я также — никого не люблю. Русских — за их вороватость, дикость, бестолковость, а западных — за ханжество, занудство, организованность. Возможно, мы никогда не будем жить так хорошо, как они, зато у нас никогда не будет скучно — всегда что-нибудь отчебучим, на удивление всему миру. Я в свое время поездил по свету, так что имею возможность сравнивать. А вот ты, вместо того чтобы хаять Запад со слов своего фюрера, скопил бы деньжат да съездил в Европу — посмотреть, как там люди живут.
— Я никуда не хочу уезжать, мне и здесь хорошо.
— Да тебе везде будет плохо, — презрительно заявил пенсионер, глядя в упор на своего молодого собеседника, — и все потому, что ты на хрен никому не нужен.
— Оскорбляете, Афанасий Александрович!
— Да брось, не кипятись, лучше послушайся дельного совета.
— А что мне там смотреть, если все лучшее было создано русскими?
— А, ну конечно… И Рим ими основан?
— Разумеется, — у Носенко заблестели глаза, и он впервые за весь разговор поднял голову и распрямил плечи. — Я же вам столько раз рассказывал про «новую хронологию». А ведь согласно этой теории…
— Христос был русским?
— Нет, почему? Об этом там ничего не говорится, хотя и это вполне возможно. Главное в другом — не было никакого монголо-татарского ига, а Куликовская битва — это всего лишь междоусобная стычка между русскими князьями.
— Да, помню, помню, что ты мне плел, — поморщился Твердохлебов. — Все это — херня! Какая тебе разница — было иго или не было? Ты себя от этого лучше чувствуешь, что ли?
— Да, конечно! — гордо вскинул голову Василий. — Ибо горжусь тем, что я русский, а Россию никто и никогда не покорял!
— А вот я не горжусь даже тем, что подполковник, ибо все это уже в прошлом, а теперь я просто пьянь, — откровенно признался пенсионер. — Да и тебе советую — соблазни-ка ты какую-нибудь красивую длинноволосую телочку с длинными волосами, пышным загорелым бюстом и упругой попкой, у которой даже в жару такая прохладная шелковистая кожа, что на ней можно спать как на подушке. А ведь ты, поди, еще ни одной голой женской задницы живьем не видел… И вот когда ты будешь гулять с такой телкой по улицам и на тебя будут завистливо оглядываться другие такие же юноши, вот тогда ты и почувствуешь настоящую гордость… Впрочем, где тебе! — и разомлевший пенсионер безнадежно махнул рукой. — Эх, был бы я хотя бы на десять лет моложе, я бы показал тебе, как это делать на личном примере.
— Какой же вы пошляк! — возмутился Носенко. — Почему, когда я вам говорю о великих вещах — подлинной истории России или ее великом предназначении, — вы все время все опошляете, рассказывая мне о каких-то блядях, да еще плотоядно облизываясь?
— Во-первых, потому, — на удивление рассудительно отвечал Твердохлебов, — что не тебе об этом говорить. Великую историю России творили эфиопы и грузины, татары и хохлы, евреи и немцы, но с какой стати ты, «тупой и жалкий выродок», вздумал ею гордиться? — не дождавшись ответа от краснеющего на глазах собеседника, пенсионер продолжал: — А во-вторых, лучшее, что есть в России — это ее красивые бабы! За них мы воевали и воевать будем — это я тебе как бывший подполковник, награжденный боевыми орденами и медалями, говорю!
— Вы просто пьяны и несете сами не знаете что, — дрожащим от гнева голосом заявил Василий, — и, если бы вы не были старым человеком…
— То что бы ты сделал, а? — Твердохлебов встал из-за стола, тут же качнулся, но, упершись обеими руками о кухонный стол, сумел удержаться на ногах. — Ну что?
— Я бы вас убил!
— Мудак ты… и дворник! — презрительно захохотал подполковник. — Таким всю жизнь и останешься!
Красный от злости и унижения Василий несколько минут смотрел в пьяные глаза собеседника, а затем вдруг неловко, но достаточно сильно толкнул его в грудь. Пенсионер удивленно охнул и, с грохотом опрокинув табуретку, свалился на пол.
— Ах, ты бляденыш! Да я тебе…
Договорить он не успел, поскольку Носенко метнулся к нему, оседлал верхом и принялся душить. Пенсионер хрипел, ругался, ерзал, но, ослабев от выпитой водки, долго сопротивляться уже не мог…
— Неужели все так и было? — спросил Ястребов. — Он сам вам все это рассказал?
— Да, причем в письменном виде, — кивнул Прижогин, закуривая любимые «L&M». — И мне даже не пришлось на него особенно давить.
— Но зачем? Неужели ему так хочется загреметь на нары?
— А что ему делать? Знаешь, что он мне неоднократно повторял? Жить скучно, делать нечего, все вокруг надоело.
— Ну да, — и Ястребов сокрушенно покачал головой, — зато теперь, наконец, почувствовал себя героем, расправившись с одним из врагов русского народа и хулителем его великой истории.
— Примерно так, — согласился следователь. — А героем он, хотя и ненадолго, действительно станет.
— Каким это образом?
— Да ты же о нем и напишешь!
— С чего это вы взяли, любезный Леонид Иванович?
— А то я тебя мало знаю! — усмехнулся Прижогин. — Ну, признайся честно, еще не придумал заголовок для своей будущей статьи?
— Придумал, — не стал упрямиться журналист. — И даже не один. «Ядовитая интерпретация истории» или нет, еще лучше — «Убийственная «хронология». Вот только стоит ли о нем писать? Дурные примеры ой как заразительны!
— Ничего, в лагере именно таких вот «героев» «опускают» в первую очередь…
Весь следующий день Прижогин тоже планировал проработать в своем кабинете. Надо было окончательно оформить дело дворника для передачи его в суд, после чего браться за два остальных, тем более что и там уже маячили определенные перспективы.
Каково же было его изумление, когда, целиком погрузившись в работу с документами, он вдруг услышал, как за дверью его кабинета, в коридоре, послышалась какая-то сдавленная возня, затем приглушенная ругань и глухие звуки ударов.
Прижогин покачал головой, поднялся с места и направился к двери. С первой попытки открыть ее не удалось, поскольку кто-то навалился на нее снаружи.
— Эй, кто там, что задела? — разозленно окликнул следователь. — Что там происходит?
Ответа не было, если не считать таковым сдавленно-матерное рычание двух мужских голосов. Леонид Иванович с силой приналег плечом на дверь и сумел отжать ее примерно на метр. Этого пространства ему, с его худощавой фигурой, вполне хватило, чтобы выбраться в коридор.
Прямо под его ногами, на полу, яростно катались двое мужчин, причем каждый из них при малейшей возможности пытался ударить другого кулаком в лицо.
— Отставить! — рявкнул следователь. — А ну, встали оба и успокоились!
Однако драка была в самом разгаре, а потому никто не отреагировал. Более того, тот из дерущихся, что был постарше и покрупнее, вдруг ухитрился оседлать своего соперника и, выпрямив спину, занес кулак для удара. Леонид Иванович вовремя перехватил его руку и только теперь с крайним изумлением узнал Филиппа Коновницына.
— Стойте! — снова потребовал он. — Слезьте с него и встаньте.
— Дайте мне ваш пистолет, и я пристрелю этого гада! — прохрипел врач.
В ответ на это его противник, которым оказался телемастер Вадим, привстал и яростно лягнул Коновницына по ноге. Тот вскрикнул от боли, издал воинственный вопль и, в свою очередь, попытался ответить тем же, но Прижогин был начеку и с такой силой оттолкнул врача, что тот едва не упал.
— Прекратите, не то я вызову конвой и посажу обоих в разные камеры!
К счастью, это предупреждение подействовало, заметно охладив пыл обоих драчунов. Теперь они стояли в метре друг от друга, тяжело дыша и обмениваясь ненавидящими взглядами.