Олег Суворов – Искатель, 1999 №9 (страница 13)
В свое время они чаще всего встречались на выходе со станции метро «Дмитровская» — Вера работала рядом, да и жила неподалеку. Он увидел ее, еще поднимаясь на эскалаторе, — она стояла у аптечного киоска и что-то высматривала. При первом же взгляде на свою «роковую» любовь Филипп мгновенно оказался во власти нахлынувших чувств — Вера словно бы нарочно оделась как нельзя более соблазнительно. Обтягивающие джинсы, черные туфельки на высоком каблуке, короткая кожаная куртка, из-под которой выглядывал длинный белый свитер. Волосы распущены, надменные глаза накрашены, губы чуть тронуты розовой помадой.
Зайдя сбоку, Филипп не решался заговорить до тех пор, пока она сама, почувствовав на себе его взгляд, не повернула голову.
— Привет, — с трудом выдавил он из себя. — Давно ждешь? Но я, кажется, не опоздал…
— Давай выйдем на улицу, — сухо кивнула она и первой направилась к дверям.
Филипп уныло поплелся сзади — судя по манере поведения, это свидание не сулило ему ничего хорошего. Но тогда зачем она его позвала?
Они вышли из метро и медленно пошли рядом, направляясь в близлежащий двор, где стояла скамейка и детские качели.
— Ты уже знаешь, что сегодня я случайно столкнулся с твоим мужем? — первым заговорил Филипп, желая хоть как-то сломать этот невыносимый лед отчужденного молчания.
— Да? — довольно равнодушно переспросила она, думая о чем-то своем. — И где же это произошло?
Филипп пересказал ей недавнюю сцену, разумеется, опустив при этом как свое желание наброситься на Вадима, так и возникшую между ними словесную перепалку.
— Понятно, — все так же холодно заметила Вера, опускаясь на скамейку и доставая сигареты. — Садись, чего ты стоишь?
Филипп неуверенно опустился рядом.
— У вас с ним возникли какие-нибудь проблемы?
— Нет, с чего ты взял?
— Но тогда зачем же ты меня вызвала?
— Повидаться захотелось, — усмехнулась она, не поворачивая головы.
— Не лги, пожалуйста, ведь ты совсем на меня не смотришь. У тебя что-то случилось?
— А если и так, — и тут она наконец-то подняла на него внимательные глаза, — ты сможешь мне помочь?
— Да, конечно, все, что смогу, сделаю… Ты же знаешь, я никогда и ни в чем тебе не отказывал.
— Значит, ты обещаешь выполнить одну мою просьбу?
Это был типично женский подход к делу — и он это понял. Сначала поставить его в такое положение, когда он сам предлагает свои услуги, затем взять с него обещание, похожее на подпись под чистым листом бумаги, и лишь потом, наконец, снизойти до подробных объяснений. Таким образом, он окажется загнанным в угол, а она, несмотря на всю потребность в его услуге, будет еще и диктовать ему свои условия! Сколько раз за все время их знакомства Вера поступала с ним подобным образом! И он никогда не осмеливался возражать, боясь, что она попросит кого-то другого… Но теперь-то чего ему бояться? После всех адских мучений, причиненных ему этим невозмутимым и стройным чудом, неужели он снова покорно склонит голову и начнет выполнять все ее прихоти? Неужели даже ее измена его ничему не научила?
— Сначала объясни, что от меня требуется, — глухо заявил Филипп, поворачиваясь боком и смотря себе под ноги.
Казалось, Вера поняла, что происходит в его душе, поэтому не стала продолжать эту игру.
— Мой муж попал в скверную историю… То есть пока не попал, но может попасть. Короче, мне требуется справка о том, что 14 июня с трех до шести часов вечера он находился на обследовании в твоей больнице. Ты можешь это для меня сделать?
— Для тебя бы я это, разумеется, сделал, — кивнул Филипп, — но ведь речь идет о твоем муже.
— А это не одно и то же? Ведь это я тебя об этом прошу!
— Это далеко не одно и то же… С какой стати я буду рисковать своим положением и изготавливать фальшивые справки, ради того, чтобы обеспечить алиби какому-то придурку, который неизвестно во что вляпался? Только потому, что ты имела глупость в него влюбиться?
— Он не придурок, а мой муж!
— Одно другого не исключает!
— Ты хочешь со мной поссориться и никогда меня больше не видеть?
— А ты думаешь, видеть тебя вот такой — по-прежнему неприступной да еще разговаривающей самым холодным тоном — доставляет мне безумное блаженство? А ты знаешь, о чем я при этом думаю?
— О чем же?
— О том, сколько раз в день он стягивает с тебя трусики, чтобы заняться сама знаешь чем!
— Какая пошлость! — поморщилась Вера, бросая окурок и вдавливая его в землю носком туфельки. — В общем, ты отказываешься?
— Нет, я согласен, но у меня есть одно условие.
— Какое еще условие?
Филипп поднял глаза и криво усмехнулся, ощущая себя в этот момент самым откровенным подлецом. Но, в конце концов, какого черта! После того, что она с ним сделала, неужели он не может позволить себе легкий шантаж?
— А ты сама не догадываешься?
— Не собираюсь ни о чем догадываться.
— Догадываешься, любовь моя, догадываешься, — покачал головой Филипп, ощущая себя в тот момент герцогом Анджело, пытающимся воспользоваться просьбой Изабеллы, которая пришла к нему просить за жизнь своего брата. — Тем более что все очень просто. Первый раз ты изменила мне со своим мужем, так что ничего страшного не будет в том, если теперь ты изменишь именно ему…
— Это с тобой, что ли? — Вера вскочила на ноги, презрительно глядя на него сверху вниз.
— А почему бы и нет? — Филипп порывисто встал, чтобы избежать этого унизительного положения.
— Какой же ты дурак! — фыркнула она и вдруг быстро пошла прочь.
Он дернулся было, чтобы по привычке побежать за ней, но вовремя спохватился — хватит с него этих проклятых унижений! Пора вести себя как настоящий мужчина… впрочем, разве то, что он только что сделал — это по-мужски? Но ведь если бы он без звука выполнил ее просьбу, она первая бы презирала его да еще посмеялась бы над ним в постели со своим ненаглядным муженьком!
Филипп смотрел вслед уходящей Вере до тех пор, пока вдруг не почувствовал, как глаза подернулись влажной пеленой. Проклятье, неужели это опять слезы? Совсем недавно, в самый разгар своих переживаний, он вдруг размечтался о том, что его научные опыты принесут фантастический результат — он найдет способ исправлять генетические ошибки, возникающие в процессе синтеза белка и, таким образом, обретет если не бессмертие, то возможность надолго продлить свою жизнь. И вот он будет оставаться сорокалетним, в то время как Вера и ее муж перешагнут через этот рубеж и постепенно начнут стареть и угасать… Неужели даже тогда она не пожалеет о том, что в свое время променяла изобретателя эликсира «вечной молодости» на какого-то паршивого радиоинженера?
О чувствах Веры можно только гадать, зато свои чувства он знает наверняка. Да он сам бы предпочел стареть вместе с любимой женщиной, чем оставаться молодым, но одиноким неопределенно долгое и бесконечно несчастное время!
Давно замечено, что на определенный тип людей — сейчас, как правило, это натуры нервные и романтичные — вид смерти действует крайне возбуждающе. Как уверяют историки, на закате Средневековья эта тенденция имела всеобщий характер. Так, на некогда знаменитом парижском кладбище Невинноубиенных младенцев «кости и черепа были грудами навалены в склепах, а также в верхней части галерей, обрамлявших кладбище с трех сторон… Среди непрерывно засыпаемых и вновь раскапываемых могил гуляли и назначали свидания. Подле склепов ютились лавчонки, а в аркадах, украшенных изображениями Плясок смерти, слонялись женщины, не отличавшиеся чересчур строгими нравами…».
Как ни странно, но образы смерти и разложения выражают не столько людской страх перед смертью или потусторонним миром, сколько являются признаками самой страстной и неистовой любви к миру земному и болезненного осознания неизбежной гибели, на которую обречен каждый из нас. И это осознание максимально возбуждает человеческие чувства, придавая им исключительную остроту.
Именно этими соображениями и можно объяснить то обстоятельство, что подавляющее большинство патологоанатомов — это или мрачные, спивающиеся шизофреники, или сладострастные и циничные жизнелюбцы. Причем разница между ними заключена не столько в психологическом типе, сколько в возрасте — первые уже достигли предпенсионной стадии, вторым до нее еще далеко. Поэтому, как несложно догадаться, рано или поздно «вторые станут первыми».
Платону Васильевичу Антонову недавно исполнилось ровно сорок, так что он пока относился ко второму типу. Если исходить из основного фрейдистского мотива, согласно которому поведением человека движут бессознательные комплексы, заложенные в раннем детстве, то гинекологов можно считать сексуально озабоченными, хирургов и стоматологов — потенциальными садистами, а патологоанатомов — врожденными некрофилами. Самое забавное, что Платон полностью соответствовал этому определению, мало того — он весьма гордился как своей нетривиальной профессией, так и уровнем достигнутого в ней профессионализма, а подвыпив, любил похваляться следующим образом: «Фразу великого русского классика, которую так часто любят повторять строители дорог и не слишком умные люди: «В России две беды — дороги и дураки» — сейчас можно несколько сократить. Главная беда России — это непрофессионализм ее граждан, то есть стремление заниматься тем, к чему нет ни таланта, ни умения. Большинство или занимается тем, что им неинтересно, или тем, к чему нет призвания. И лишь немногие самородки-профессионалы еще поддерживают былую славу русской науки и культуры! Короче, главное — это не то, чем человек занимается, а то, насколько профессионально он это делает».