Олег Стаюхин – Проект «Затмение» (страница 2)

Я сжал ее пальцы, пытаясь через это касание передать ей хоть крупицу своей решимости.

– Не думай о деньгах. Почти все готово. Осталось лишь… слетать в космос.

– Когда? – спросила она тихо, и в ее голосе дрогнул страх.

– Завтра утром. Через семь дней старт.

– Обязательно лететь с ними?

– Да. Это необходимо.

– Надолго?

– Минимум на полгода.

– Я буду скучать.

Я поднес ее руку к своим губам, задержав поцелуй.

– Я хочу остаться. Если я откажусь… не будет никакой операции.

Она мягко высвободила пальцы и положила ладонь мне на щеку, словно пыталась успокоить. И в этом движении было что-то, от чего у меня сжималось горло и хотелось выть.

Это ощущение еще горело во мне, пока я шел в кабинет главврача. Не было надежды – лишь последняя попытка.

ГЛАВА 4

Сидел в коридоре сорок минут. Передо мной прошли: старуха с перевязанной рукой, парень на костылях, женщина с мальчиком лет десяти. Мальчик смотрел на меня, я отводил взгляд.

Когда вызвали, я встал и зашел. Дверь закрылась.

Кабинет главврача походил на операционную. Только здесь резали не скальпелем, а бумагами.

Алексей Федорович поднял на меня усталый взгляд. Под глазами – тени, лицо осунулось. В его глазах читалось привычное сочувствие, смешанное с профессиональной безнадежностью. Он уже знал, что я скажу. И знал, что ответит.

– Доктор, начните подготовку к операции сейчас. Я найду деньги, обеспечу оплату. Главное успеть!

Алексей Федорович медленно снял очки. Этот жест был красноречивее любых слов.

– Поймите, Виктор Сергеевич. Трансплантацию начнут только после поступления полной суммы на счет. Процедура требует гарантий. Без предоплаты ничего не возможно.

Его слова – неоспоримый приговор – эхом отдавались в пустой голове.

– Алексей Федорович, умоляю, сделайте исключение! Каждая минута на счету!

Он покачал головой и на секунду отвел взгляд в сторону – туда, где на стене висел портрет министра здравоохранения. Жест человека, который когда-то давно перестал спорить с системой.

– Меня никто не уполномочил делать исключения. Как только деньги поступят – операция начнется немедленно.

Эти последние слова добили меня окончательно. Я был бессилен перед бумажкой с печатью. Это было невыносимо.

– Тогда… сделайте все возможное. Не дайте ей умереть.

Не дожидаясь ответа, я развернулся и вышел. Дверь закрылась, отсекая меня от последней надежды.

После разговора с главврачом я не поехал в офис. Не мог. Возвращаться в этот стеклянный склеп.

Я сел в машину и просто поехал. Без цели. Город проплывал за окном, как декорация к чужой, благополучной жизни. Мамы с колясками, студенты, старики на лавочках – все они существовали в какой-то параллельной реальности, где главная проблема – это выбор между гречкой и рисом в супермаркете.

Приехал к нашему парку. Ноги сами принесли меня к той самой скамейке, где мы сидели, когда я сделал ей предложение. Тогда здесь цвели каштаны. Сейчас – голая, промозглая осень. Листья, превратившиеся в бурую кашицу под ногами, пахли так же, как и мои надежды – прело и безнадежно.

Я просидел там, наверное, час. Смотрел, как пруд покрывается рябью от мелкого, противного дождя. Сам промок.

Телефон завибрировал. Напоминалка: «Завтра выезд в 8:00».

Вернулся в машину. Завел двигатель. И вдруг понял, что оставался только я, мое поражение – и единственный выход. Тот, что ждал меня завтра утром.

ГЛАВА 5

Неделя до старта была расписана по минутам. Изматывающие тренировки, бесконечные инструктажи, моделирование нештатных ситуаций – всё должно было довести их действия до автоматизма. График висел в модульном отсеке, расчерченный разноцветными маркерами: красный – центрифуга, синий – гидролаборатория, зелёный – теория. Я смотрел на эти прямоугольники и видел только одно: клетки. Три клетки, в которые мы добровольно загоняем людей, чтобы выпустить их в клетку побольше – на орбиту, где уже висели десять тысяч спутников «Эмис».

Ранним утром экипаж доставили на космодром. Из окна кабинета я наблюдал за высадкой. Автобус остановился у административного корпуса, пневматика дверей с шипением выпустила струю пара, и они начали выходить – трое в синей униформе «КОСПУСа». Осенний ветер трепал их волосы, они зябко кутались в куртки. Я же, стоя в тепле, чувствовал только холод.

Туров вышел первым. Не потому, что торопился – потому что так было правильно. Он всегда выходил первым, если чувствовал опасность. Огляделся. Взгляд задержался на группе военных в камуфляже у соседнего ангара – дольше, чем на охране периметра. Плечи напряглись, но лицо осталось спокойным, почти расслабленным. Слишком спокойным. Туров вообще не тратил эмоции там, где они не работали. Он копил их для дела. Для защиты. В его личном деле было написано: «пять лет в горячих точках, три ранения, две награды».

Давыдова вышла следом и сразу запрокинула голову. Смотрела только на ракету. На ангары. На фермы обслуживания. Военные её не интересовали – она уже мысленно раскладывала конструкцию на узлы. Я читал её мотивационное письмо. В шесть лет отец привёл её в планетарий. Она впервые увидела макет корабля в натуральную величину и замерла. Три часа простояла, разглядывая каждую деталь. Через год отца не стало – авиакатастрофа.

Исаев вышел последним и сразу дёрнул воротник. Жест человека, которому форма жмёт не в плечах, а в мыслях. Его взгляд скользил по лицам встречающих, по зданиям, по тёмным проёмам окон – ловил фальшь, нестыковки, то, что не вписывалось в официальную картину. Он что-то шепнул Турову, почти не разжимая губ. Константин едва заметно кивнул. И оба, почти одновременно, посмотрели в моё окно – на миг. Исаев был из тех, кто вечно ищет подвох. Потому что жизнь научила. Отец ушёл, когда ему было пять. Мать тянула одна, работала сутками. В четырнадцать он уже чинил проводку в соседских квартирах за деньги, в шестнадцать собрал первый радиопередатчик, в двадцать – поступил в летное.

В столовой пахло пережаренным луком и пластиковой едой. Окна выходили на стартовую площадку – ракету теперь было видно целиком, без искажений. Она стояла, задрав нос в серое октябрьское небо, и казалась ненастоящей, декорацией к фильму, который никто не снимал.

Давыдова сидела за столиком у окна, разложив перед собой планшет и блокнот. В одной руке она держала вилку с остывшей картошкой, другой что-то писала карандашом, зажатым в тех же пальцах.

Исаев подошёл сзади, бесшумно, в своих мягких кроссовках для бега. Поставил перед ней стакан с соком. Оранжевая жидкость плеснулась через край.

– Пей, – сказал он тихо. В голосе проскальзывала усмешка, но под ней пряталось что-то другое. Беспокойство.

Давыдова не сразу оторвалась от экрана. Подняла голову медленно. На лбу залегла складка – она ещё дочитывала мысль.

– Что это?

– Сок. В нём цинк. И витамины.

Она взяла стакан, отпила глоток и тут же скривилась.

– Он кислый!

– Пей давай. Не отвлекайся, – Исаев уже разворачивался к соседнему столику.

Давыдова посмотрела ему вслед. Раздражение на лице растаяло, сменившись чем-то другим – благодарностью, которую она не умела выражать словами. Она снова поднесла стакан к губам и допила сок, морщась, но послушно.

Туров за их спиной молча жевал котлету, переводя взгляд с одного на другого. Его лицо ничего не выражало, но я успел заметить, как дрогнул уголок рта. Что-то похожее на усмешку. Или на боль. С ним было сложнее всего. Он не позволял себе чувствовать при свидетелях. Даже когда смотрел на них – на этих двоих, которые ещё не понимали, что происходит между ними, – он смотрел так, будто охранял их. Будто это была его работа. Может, так оно и было.

Учебный класс. Четыре стола, проектор, макет стыковочного узла в натуральную величину. Я вошёл бесшумно, встал у стены, за спинами. Люблю наблюдать, когда меня не видят.

Давыдова делала пометки. Туров сидел неподвижно, сложив руки на груди. Исаев – тот не мог усидеть на месте. Он ёрзал, поглядывал на часы, на Давыдову, снова на часы.

Я видел, как он поправлял ей прядь волос. Пальцы скользнули по шее, замерли. Под формой угадывалась тонкая цепочка с буквой «Т».

– Что это? – спросил он тихо. Будто боялся спугнуть.

Давыдова ответила не сразу. Её собственные пальцы коснулись кулона.

– «Тау», – сказала она наконец. – Символ жизни и спасения. Отец подарил, когда я была маленькой.

Она улыбнулась, но в улыбке была грусть.

Исаев ничего не сказал. Просто смотрел на неё.

Потом было практическое занятие в гидролаборатории. Огромный бассейн, на дне которого лежал макет модуля. Три фигуры в скафандрах «Арктур» медленно перемещались в воде.

Я связался с инструктором по закрытому каналу:

– Усложните задачу Исаеву. Сымитируйте отказ системы стабилизации.

Максим начал беспорядочно вращаться, движения стали резкими, паническими. Датчики зашкаливали – пульс за сто пятьдесят, дыхание сбилось. Я смотрел, как он борется с собой, как паника заливает мозг ледяной водой. Но Лиза была рядом. Она подплыла, перехватила его за плечи. Исаев замер. Выдохнул. Кивнул. И начал работать. Уже спокойно, собранно.

– Турову – задание на обрыв страховочного фала, – отдал я следующую команду.