Олег Смирнов – Неизбежность (страница 78)

«Вот и все! — Александр Михайлович ощутил, как усталость по-прежнему давит на плечи, и сразу же — несмотря на усталость, наперекор ей — опять мысленно сказал себе, однако уже совсем обратное: — Нет, не все, далеко не все!» И снова захотелось работать. Он пошел на узел связи, позвонил по ВЧ Сталину, сдержанно доложил о переговорах с генералом Хата, заключив, что, по его мнению, Маньчжурская стратегическая операция подходит к завершению. Верховный, обычно с вниманием выслушивающий доклады, на сей раз в конце прервал с несвойственным ему нетерпеливым добродушием:

— Товарищ Василевский! Поздравляю вас и ваши войска с успешным окончанием последнего и, пожалуй, крупнейшего сражения второй мировой войны!

Александр Михайлович подумал, что сражение все-таки пока не завершено, хотя и близко к завершению, и молча выждал, не добавит ли Сталин еще что-нибудь. Сталин не добавил ничего, и Александр Михайлович сказал:

— Благодарю вас, товарищ Сталин! Вверенные мне войска доказали всю глубину ваших замыслов.

Верховный сказал:

— Товарищ Василевский, у меня идет совещание. Закончим, тогда мы снова поговорим.

Положив трубку, Александр Михайлович возвратился мыслями к событиям последних трех дней. Семнадцатого августа в 15.00 по радио было передано заявление штаба Квантунской армии: «Для того чтобы достичь быстрейшей реализации приказа о прекращении военных действий, мы, командование Квантунской армии, сегодня утром издали приказ, чтобы самолеты с нашими представителями были направлены 17 августа между 10 и 14 часами по токийскому времени в следующие города: Муданьцзян, Мишань, Мулин для установления контакта с командованием Красной Армии. Штаб Квантунской армии желает, чтобы эта мера не вызвала каких-либо недоразумений...» В 17 часов была перехвачена радиограмма главнокомандующего Квантунской армией о том, что он отдал японским войскам приказ немедленно прекратить военные действия и сдать оружие советским войскам, а в 19 часов в расположение войск Первого Дальневосточного фронта с японского самолета были сброшены два вымпела с обращением штаба 1-го фронта Квантунской армии о прекращении военных действий.

Когда Василевскому доложили, он сказал:

«Это обнадеживает. Однако на большинстве участков японские войска в течение семнадцатого августа продолжали оказывать сопротивление, а местами переходили в контратаки. В связи с этим я вынужден послать генералу Ямада такую, допустим, радиограмму... Диктую: «Штаб японской Квантунской армии обратился по радио к штабу советских войск на Дальнем Востоке с предложением прекратить военные действия, причем ни слова не сказано о капитуляции японских вооруженных сил в Маньчжурии. В то же время японские войска перешли в контрнаступление на ряде участков советско-японского фронта. Предлагаю командующему войсками Квантунской армии с двенадцати часов двадцатого августа прекратить всякие боевые действия против советских войск на всех фронтах, сложить оружие и сдаться в плен. Указанный выше срок дается для того, чтобы штаб Квантунской армии мог довести приказ о прекращении сопротивления и сдаче в плен до всех своих войск. Как только японские войска начнут сдавать оружие, советские войска прекратят боевые действия...» Далее. Следует направить воздушные десанты в Харбин, Гирин, Мукден, Чанчунь и другие крупные города, уполномочив офицеров штаба сообщить представителям штаба Квантунской армии следующее. Военные действия советских войск будут прекращены лишь тогда, когда японские войска начнут сдаваться в плен. Такая мера вызвана тем, что многие японские воинские части и гарнизоны либо не получили из-за потери связи приказа генерала Ямада, либо отказались выполнять его...»

Полуодетый Василевский задремал на походной койке, когда генерал-штабист тронул его за плечо. Александр Михайлович открыл глаза, сел.

«Товарищ Главнокомандующий! Только что Ямада по радио ответил советскому Главнокомандованию о готовности выполнить все условия капитуляции».

«Так-то лучше, — сказал Василевский, надевая и застегивая китель. — К сожалению, войну сразу не притормозишь. Ее легче запустить, чем остановить».

События развивались стремительно. О радиограммах генерала Ямада, о воздушных десантах, о подписании Ямада капитуляции в Чанчуне Василевский незамедлительно докладывал в Москву. Сталин выслушивал его спокойно, холодновато и только сегодня, во время доклада о встрече с генералом Хата, Верховный помягчал. Редко это с ним бывает.

Выдающаяся и вместе с тем противоречивая личность, — об этой противоречивости можно было подумать лишь про себя. Судьбе было угодно свести Василевского с этим человеком, от которого исходил знобящий холодок всесильной власти. Благодаря начальнику Генерального штаба Борису Михайловичу Шапошникову, светлейшей голове и добрейшей душе, — он рекомендовал на работу в Генштабе Василевского: был верным учеником и любимцем Шапошникова, стал верным исполнителем воли Сталина и, конечно, не любимцем, но человеком, которому Сталин явно симпатизировал, щедро награждал. Не за прекрасные, надо полагать, глаза, а деловые и политические качества.

В последние месяцы Сталин сделался не то что добрее, но улыбчивее, чаще шутил. А были времена — начальный период Отечественной особенно, — когда он был хмур и угрюм. Если же у Сталина дурное настроение, избави бог попадаться ему под руку. Впрочем, после шока, вызванного вероломством Гитлера, Сталин быстро пришел в себя, и его стальной волей можно было только восхищаться. Александр Михайлович вспомнил: это было в августе сорок первого, он уже приступил к исполнению обязанностей начальника Оперативного управления и заместителя начальника Генштаба. Ставка и Генштаб помещались тогда на Кировской улице, откуда легко можно при бомбежке перебраться на станцию метро «Кировская», закрытую для пассажиров. От вагонной колеи ее зал отгородили, разделив на несколько частей, важнейшими из них являлись помещения для Сталина, для генштабистов и для связи. Как-то очередная воздушная тревога застала Василевского во время переговоров с Юго-Западным фронтом как раз возле подземного телеграфа: срочно потребовалось подняться наружу, чтобы захватить некоторые документы. Возле лифта Василевский встретил членов Государственного Комитета Обороны во главе со Сталиным. Поравнявшись, Сталин показал Молотову на Василевского и улыбнулся в усы: «А, вот он где, все неприятности — от него. — Поздоровался, спросил: — Где же вы изволили все это время прятаться от нас? И куда вы идете, ведь объявлена воздушная тревога?» Василевский ответил, что идет захватить необходимые материалы, после чего вернется. Сталин — уже без улыбки — кивнул, прошел дальше. Нет, это было не после, а до назначения начальником Оперативного управления и заместителем начальника Генштаба, память дала осечку. А тогда действительно многие неприятные известия с фронтов проходили через Александра Михайловича. Зато впоследствии он докладывал Верховному вести куда более приятные — победные! Уже как начальник Генштаба и представитель Ставки Верховного Главнокомандования докладывал.

И еще вспомнилось, связанное со Сталиным, — с ним вообще многое было связано у Александра Михайловича. Это было до Великой Отечественной, весной сорокового года. После затянувшегося заседания Политбюро, на котором были и военные, Сталин пригласил его участников отобедать у него на квартире, находившейся этажом ниже сталинского кабинета в Кремле с портретами Суворова и Кутузова по стенам. На заседании по докладу начальника Генерального штаба был принят ряд оперативных и довольно срочных решений. Борис Михайлович Шапошников дал Василевскому указание немедленно отправиться в Генштаб, отдать там все распоряжения, связанные с этими решениями. Минут через сорок пять после того, как Александр Михайлович прибыл в Генштаб, ему позвонил секретарь Сталина Поскребышев и сообщил, что Василевского ждут в Кремле к обеду. Закончив дела, Александр Михайлович через несколько минут уже сидел рядом с Шапошниковым за обеденным столом. Один из очередных тостов Сталин предложил за здоровье товарища Василевского — представителя шапошниковской школы и вслед за этим задал Александру Михайловичу неожиданный вопрос: почему по окончании семинарии он не пошел в попы? Несколько смутившись, Василевский ответил, что ни он, ни отец не имели такого желания, что ни один из четырех сыновей не стал священником. Улыбка, как всегда, застряла в рыжеватых усах Сталина: «Так, так. Вы не имели такого желания. Понятно. А вот мы с Микояном хотели пойти в попы, но нас почему-то не взяли. Почему, не поймем до сих пор». Все засмеялись. Но беседа на этом не закончилась. «Скажите, пожалуйста, — продолжил Сталин, — почему вы, да и ваши братья, совершенно не помогаете материально отцу? Насколько мне известно, один ваш брат — врач, другой — агроном, третий — командир, летчик. Я думаю, что все вы могли бы помогать родителям, тогда бы старик не сейчас, а давным-давно бросил бы свою церковь. Она была нужна ему, чтобы как-то существовать». Александр Михайлович ответил, что с 1926 года он порвал всякую связь с родителями. И если бы поступил иначе, то, по-видимому, не только не состоял бы в партии, но едва ли бы служил в рядах Рабоче-Крестьянской Армии и тем более в системе Генерального штаба. И сказал далее: «Несколько недель назад я впервые после многих лет получил письмо от отца. Во всех служебных анкетах, заполняемых мною, указывалось, что я связи с родителями не имею... Я доложил о письме секретарю своей партийной организации, который потребовал, чтобы впредь я сохранял во взаимоотношениях с родителями прежний порядок». «Вот как?» — Сталин удивленно вскинул брови, и все присутствующие тоже удивились. Растягивая слова, Сталин сказал, чтобы товарищ Василевский немедленно установил с родителями связь, оказывал бы им систематическую материальную помощь и сообщил бы об этом разрешении в парторганизацию Генштаба. «Слушаюсь, товарищ Сталин», — ответил Александр Михайлович, смятый разговором. Был ли тогда Сталин искренен или играл? Через несколько лет он почему-то вновь вспомнил о его стариках, спросил, где и как они живут. И опять растерянность овладела Василевским. Он ответил: мать умерла, а восьмидесятилетний отец живет в Кинешме у старшей дочери, бывшей учительницы, потерявшей в Великую Отечественную войну мужа и сына. Сталин сказал: «А почему бы вам не взять отца, а может быть, и сестру к себе? Наверное, им здесь было бы не хуже...» Конечно, не хуже. Как не хуже было бы родителям, если б он не порвал с ними, самыми близкими ему людьми. Но иного выхода не было, так от него требовали, так поступало большинство.