Олег Смирнов – Неизбежность (страница 20)
Давно подмечено: ординарцы, писаря, повара, парикмахеры и тому подобная публика со временем портятся, можно сказать, загнивают на корню, избалованные хоть и маленьким, но в условиях армейского бытия ощутимым преимуществом своего положения в подразделении. Заедаются и малость теряют совесть. Есть, конечно, приятные исключения, однако опасаюсь, что Миша Драчев в их число не попадает. Подмечено также: для исправления заевшихся на своих теплых местечках субчиков полезно вернуть в строй, чтоб поорудовали винтовкой либо автоматом, а не черпаком, авторучкой, ножницами! Но, увы, вряд ли у меня поднимется рука на ординарское благополучие Драчева: жалко. Да и второй мировой скоро амба! Демобилизуемся, разъедемся в разные концы, что ж напоследок ломать друг другу судьбу? Потом, ежели разобраться, какое уж там теплое местечко! Ведь ординарец со мной в боях, передок — его родной дом. А далеко ль от переднего края те же повара, писаря, парикмахеры либо сапожники? Да нет, рядышком, разве что в атаку не ходят. Впрочем, и в атаку ходят — когда большие потери и комдив подчищает резервы, всех, кто может держать оружие, — в строй! Так что, как говорится, все на свете относительно...
А с освобождением Драчева вышла накладка. В ту минуту, когда я с глубокомысленным, а в действительности недовольным видом вертел справку, подошел замполит батальона гвардии старший лейтенант разлюбезный Федя Трушин — и с ходу:
— Что за бумаженция? Освобождение? Так, так, любопытно... Дай-ка сюда! — И цоп у меня из рук. Столь же глубокомысленно и недовольно рассматривал справку, а затем к ординарцу: — Рядовой Драчев!
— Я, товарищ гвардии старший лейтенант!
— Рядовой Драчев, слушай мою команду. — И рявкнул: — Бегом марш!
— Куда бежать, товарищ гвардии старший лейтенант? — ошалело спросил ординарец.
— Вперед! — еще оглушительней рявкнул Трушин. — Бегом!
Ординарец сорвался и — я не поверил — побежал резво, нисколько не хромая. Но метров через пятнадцать, словно опомнившись, перешел на шаг, захромал. Трушин одарил меня красноречивым взором и крикнул:
— Рядовой Драчев, ко мне!
Ковыляя, приблизился ординарец. Сперва его глазки ускользали от нас, но вскоре стали чистыми, ясными и безбоязненными. Трушин сказал:
— Драчев, чего же ты сразу не захромал? Рванул как — любо-дорого!
— С перепугу, товарищ гвардии старший лейтенант! Опосля же испуг прошел, боль-то и взыграла...
— Брешешь!
— Никак нет, товарищ гвардии старший лейтенант!
— Брешет? — Трушин повернулся ко мне. — Чего в рот воды набрал, ротный?
Я молча пожал плечами. Конечно, у меня тоже подозрение, что Драчев словчил. С другой стороны, справка, официальный документ: по состоянию здоровья нуждается... Трушин сложил бумажку вдвое, сунул в планшет:
— Не терплю, когда ты вот этак неопределенно пожимаешь плечами. Как прикажешь тебя понимать? Уходишь от ответа... Либеральничаешь! Либерал ты закоренелый! Черт с тобой, пусть этот симулянт валяется в палатке, пока полк будет вкалывать на учениях. Если ему не стыдно... А справочку заберу с собой. Надо разобраться, почему в батальоне столько освобожденных. А? Что?
Я молчу, но понимаю, откуда изобилие освобожденных — сердобольность полковой врачихи, очаровательной женщины с капитанскими погонами. И возникает беспокойство за нее. Чтобы рассеять его, говорю Трушину:
— Медицина! Она разумеет что к чему, ей надо доверять...
— А кто будет проверять? Политработник! Он должен разбираться в медицине не хуже, чем врач!
— Загибаешь, Федор!
— Не я загибаю, Петро, а ты недопонимаешь!
Тут только обнаруживаем, что рядовой Драчев стоит как столб, слушает наше собеседование. Трушин хмурится.
— Топай, топай, Драчев, — говорю я, и ординарец, сильно припадая на ногу, чуть не падая, удаляется.
— Ловкач, комбинатор, симулянт, — произносит сердито Трушин. — А ты сызнова роту распускаешь?
— Бог с тобой.
— Сама распускается?
— Никто не распускается! Что ж ты из единичного случая делаешь столь далеко идущие выводы? Да ведь и не доказано, что Драчев симулянт, налицо же официальная справка...
— Липовая, — обрывает Трушин. — С этой липой мы еще разберемся... А тебе совет: держи вожжи в руках, события близятся. Чуешь, чем пахнет воздух?
— Чую, Федор.
Это было и так, и не так. Конечно, я немало думал о грядущей войне, но удивительная штука: учеба, учеба до одури, до изнеможения, — и тревожные предчувствия как-то глохли, а то и вовсе забывались за повседневной маетой. И я переставал чувствовать, чем пахнет воздух — разве что прокаленной пылью, привядшим полынком и едким солдатским потом. А ведь он еще пах и войной!
Дивизионная, армейская и фронтовая газеты пестрели шапками: «Тяжело в ученье — легко в бою!», «Больше пота в ученье — меньше крови в бою!». Учиться, конечно, надо. Но, как бы ни тяжело было в учениях, в бою будет еще тяжелее, и, сколько б пота ты ни проливал, крови тоже достаточно прольется. И еще: все то, что мы отрабатывали, давным-давно изучено и, так сказать, неоднократно опробовано ветеранами на практике. Молоденьких, свежего призыва солдат, полезно погонять, поучить уму-разуму, но гонять прошедших Отечественную Головастикова, Кулагина, Логачеева, Свиридова, Черкасова, Симоненко и прочих зубров? Однако я из них пот выжимаю, как и изо всех, как и из себя. Не люблю что-либо делать для блезиру. Если уж взялся, так делай с полной отдачей. Если проводить занятия, так на совесть. Мои взводные, Иванов и Петров, тоже не щадят живота своего на занятиях. О старшине Колбаковском и говорить нечего: старый армейский конь тянет ротную телегу как коренник.
От ветеранов я еще требую: передавайте свой опыт, свое умение молодым солдатам. Занимаемся с утра и дотемна: тактическая подготовка, огневая, строевая, занятия по матчасти, по противохимической защите и так далее, и так далее. Наитяжкое — тактические учения то в масштабе батальона, то в масштабе полка, а предстоят еще, сулит нам комбат, дивизионные учения. На учениях схема одна: марш по степи, потом копаем окопы и траншеи (будто их не накопала до нас Семнадцатая армия, пользуйся готовенькими, но нельзя: будет упрощение, а боевые действия надо усложнять, приближая к реальным), занимаем оборону, потом идем в наступление, прорываем оборону другого батальона или полка, отбиваем контратаки, продвигаемся в глубь укрепрайона — и опять марш по степи. Иногда наш батальон выступает в роли обороняющейся стороны.
Трехдневные учения дались тяжко потому, очевидно, что солнце окончательно взбесилось и пекло, как никогда. А к тому же спали мало: ночами были марш-броски. Скатки через плечо натирают шею, противогазы оттягивают бок; снова нам их выдали: команда «Газы!» — и мы натягиваем на потные грязные рожи резиновые маски: и так дышать нечем, а тут еще душишься в противогазе. Команд хватает: «Воздух!», «Танки справа!», «Танки слева», «Конница с тыла!». Мы рассредоточиваемся, залегаем в цепи, изготовившись к отражению атаки самолетов, танков или кавалерии. «Огонь, залпом, пли!» — хлопают холостые патроны, вместо ручных гранат летят взрыв-пакеты, грохает вполне натурально. Вижу: фронтовикам эти игрушки осточертели; новенькие, молоденькие, прилежны; восточники во главе с Ивановым и Петровым столь же прилежны: привыкли за тыловые годы ко всяким учениям, составлявшим смысл их существования. Но надо действовать по
Полуживые воротились с учений, и первым, кого я увидел в расположении, был ординарец Драчев. Он нисколько не хромал, шел нормальной, шустрой походкой. Я еле вымолвил:
— Прошла нога?
— Так точно, товарищ лейтенант. Потому как учения и освобождение кончились. — И ощеряется, плут. А между прочим, на учениях ординарец ой как был потребен, пришлось временно назначить молоденького Яшу Вострикова, расторопного и услужливого. У меня нет ни сил, ни желания выяснять что-то у Драчева, совестить, читать мораль. Молча прошел к палатке.
10
Я шагал в штаб полка на офицерское совещание и услышал, как чернявый, смуглый, цыганистый — лишь серьги не хватало в ухе — чужой солдатик нажаривал на аккордеоне. Проходя мимо, машинально взглянул на планки. «Поэма»! Именно на таком аккордеончике нажаривал свои бесконечные танго Егорша Свиридов, мир праху безвременно погибшего инкрустированного сокровища — личной собственности старшины Колбаковского. Другие трофейные аккордеоны живы! И на них
А на совещание вызвали, чтобы внушить: командирам подразделений надо усилить напряженность в боевой подготовке. Честно говоря, что это значит — усилить напряженность, — я не совсем понимал. Если под этим подразумевается, что нужно гонять на учениях еще сильней, то сие невозможно: мы гоняем и нас гоняют как сидоровых коз. Как говорится, на пределе. Вот-вот рухнем. И уже хочется, чтоб быстрей началась война. Противоестественное желание, но понять нас можно: вымотаны до чертиков. Припоминаю: в тылу, на полуголодной норме, думалось, как бы скорей на фронт, на первую норму, чтоб наедаться. По-человечески это объяснимо.
Думая о войне, вспоминаю стихи Константина Симонова: «Жди меня, и я вернусь, только очень жди...» Эти строки фронтовики цитировали в письмах матерям, женам и невестам бессчетно. На фотокарточках, отсылаемых домой, то же писали. Появилась тогда и у меня фотокарточка — лейтенант Глушков во всей своей красе на фоне полусгоревшего сарая. Щелкнул забредший на передок старший сержант, нештатный корреспондент дивизионной газеты, после отпечатал в единственном экземпляре и вручил, не обманул. И я его не обманул: вручил флягу водки. Это было узаконено фронтовым бытом: тебе — фотокарточку, ты — пол-литра водки. Но дарить фотографию было некому. Таскал, таскал в вещмешке, покуда не подмокла, не истрескалась, не пожелтела, и выбросил. А сфотографироваться б заново, в Инстербурге, да подарить Эрне — на память! И от нее заполучить какую-никакую фотографию. Чтоб тоже помнил, хотя и так не забываю. Однако взглянуть на ее черты здорово бы, хотя и так не стираются в памяти. Зря того не сделал, как-то не подумал. И Эрна не подумала...