Олег Селянкин – Когда труба зовет (страница 4)

И, как человек очень уставший, присел на землю. Кто-то хотел ему свой бушлат подложить, а он отстранил его.　

Сел наш командир на землю и молчит, нас разглядывает. Молчим и мы, глаз с него не сводим.　

— Я, товарищи, пришел к вам вот по какому делу, — начинает он свою речь. Должен сказать, что голос у него был вежливый и без единой властной командирской нотки. — Прежде чем расстанемся, хочу вам кое-какие советы дать.　

Тут мы переглянулись. Куда собрался наш командир? Неужели задумал бросить своих подчиненных?　

А командир, словно нарочно, опять замолчал. Этим и воспользовался Генка Кулешев. Был у нас такой рулевой. Отчаянный и справедливый. За это мы его в комсорги выбрали.　

— Разрешите вопрос задать?　

— Да вы сидите, Кулешев, — говорит ему командир.　

— Никак нет, не могу сидеть, когда с командиром разговариваю! — режет Кулешев.　

— А разве я ваш командир?　

Кулешев не нашелся, что сказать.　

— Разве я командир? Разжаловали вы меня в рядовые. Своим поведением разжаловали. Какой же я командир, могу ли я с честью носить это высокое звание, если мои подчиненные, как последние мерзавцы, задумали бросить своих товарищей?　

Так начал наш командир, а потом и пошел нас распекать! Хотите верьте, хотите нет, до слез довел…　

Оказывается, все мы шкурники. И так это обосновал, что деться некуда. Судите сами.　

Раненые, когда просили их здесь оставить, на что ссылались? Дескать, вам и так тяжело, а тут еще и мы на вашей шее. Вроде все правильно? А только у них и другая мыслишка была: оставьте нас здесь, у надежных людей, нам легче станет. А мы, здоровые, разве лучше думали? По себе сужу: тоже говорил, что раненым спокойнее, если останутся. А сам в это время о себе заботился: ежели останутся, нам всем, и мне в том числе, полегчает.　

Вот как этот вопрос раскрыл перед нами командир, когда посмотрел на него с другой точки зрения.　

Стыдно, здорово стыдно всем нам стало после его слов…　

И зашагали мы опять к фронту. Опять фашистов били, опять командир руководил нами. Но теперь все почувствовали, что еще дружнее, сплоченнее стал наш маленький отряд.　

А недельки через две вышли к своим. Были, конечно, и поцелуи, и слезы радости, и прочее. Все было…　

Потом направили нас в баню.　

Тут и случилось самое главное, без чего все сказанное и гроша ломанного не стоит.　

Пошли мы в баню и вдруг спохватились, что командира нет. Куда он делся? Дело прошлое, и, скажем прямо, в те дни не очень-то верили тем, кто из окружения выходил. Да это и понятно: время тревожное, а среди людей и людишки встречаются.　

Вот и подумали мы: «Не задержали ли нашего командира для допроса?»　

Подумали, да и решили, что обязаны вместе с ним ответ держать.　

Пошли искать своего командира. Но куда не сунемся — нигде нет, никто его не видел. Только один солдат сказал, будто к медсанбату он шел. Мы, конечно, туда.　

И вовремя. Выводят нашего командира из палатки под руки. А сзади врач идет.　

Увидел нас командир, улыбнулся, даже рукой нам помахал. Мы бросились к нему, да врач остановил. От него мы и узнали, что командир ранен пулей в грудь. Когда ранен? Еще во время боя канонерской лодки.　

Значит, с пулей в груди он Днепр переплыл. С пулей в груди он вел нас по вражеским тылам, не давал нам совесть солдатскую терять. Из последних сил шел, а нас подбадривал.　

Только теперь поняли мы, почему никогда не снимал кителя наш командир, почему при первой возможности норовил от нас за деревья спрятаться. И бледность его лица понятна стала…　

А ведь если посмотришь на нашего командира, то человек не очень сильный. И во внешности нет ничего героического. Самое обыкновенное лицо, глаза серые, а над ними — выгоревшие брови. Словом, как говорят некоторые, русское лицо у него было. Тысячи людей с таким лицом ходят по улицам любого города.　

Вот и весь рассказ о нашем командире. Разве лишь одно добавить следует: выписался он из госпиталя, и опять мы вместе служить стали. Но уже в Волжской военной флотилии. И звание ему новое дали — капитан третьего ранга.　

На Волге, после разгрома немцев под Сталинградом, наш командир, капитан третьего ранга Лысенко, награжден орденом Ленина..　

Вот какой у нас командир был.　

ОРДНУНГ!

Каждую ночь небо, если оно не затянуто тучами, утыкано звездами. Яркими и потускнев, горящими ровно, как огни маяков, и мерцающими словно в ознобе. Многие звезды, как люди, имеют имена, их место абсолютно точно обозначено на звездном глобусе, чтобы помогать мореплавателям. Не все жители земли знают звезды поименно, для большинства они лишь холодные блестки, украшающие небо. Но вряд ли в Северном полушарии есть человек, который не смог бы разыскать в звездной россыпи одну, только одну необходимую ему звезду — Полярную.　

У каждого человека было время, когда он смотрел на нее с восторгом или с грустью: раз он знает ее, значит, всегда безошибочно найдет правильный путь. Кроме того, Полярная звезда для юноши являлась и свидетельством того, что он уже начал познавать не только земные дела, но и Вселенную. Знаешь Полярную звезду — это многообещающая заявка, это признак того, что ты становишься настоящим взрослым человеком.　

К ней, к Полярной звезде, невольно тянутся и взгляды людей, оказавшихся далеко от дома. Сгробастала тоска человека, стиснула его глотку холодными лапищами, невмоготу ему — вот и ищет он на темном небе яркую точку, находит и смотрит на нее. Смотрит на звезду, а видит вроде бы родной дом, вроде бы слышит голоса близких сердцу людей. И невольно в голову лезет: «Может, и мои сейчас смотрят на нее? Если так, то мы будто в глаза друг другу взглянули».　

На Полярную звезду смотрел и Фридрих Сазонов — в недавнем прошлом красноармеец, а теперь военнопленный без имени и фамилии. Все заменил номер 5248. Он, этот номер, вбит в каждую клеточку мозга, пульсирует в крови, не давая ни на минуту забыть, что еще недавно ты был человеком и даже имел права, которые почему-то не ценил.　

Права человека… Они так переплелись с жизненной необходимостью, что без них, казалось, и жить нельзя, казалось, все эти права не дарованы тебе Советской властью, а продиктованы самой жизнью. Не будет этих прав — вся жизнь колесом пойдет.　

Но теперь, пробыв три месяца в плену, Фридрих Сазонов по-новому взглянул на те самые права, от которых раньше отмахивался. Человек имеет право! А что имеет он, хефтлинг номер 5248? Ничего, никаких прав он не имеет. Он — вещь, которую хозяин в любую минуту может изрубить топором, сжечь на медленном огне, утопить в чашке воды…　

Право на образование… Об этом праве ему настойчиво твердили в школе. Он ухмылялся и еле переползал из класса в класс, пока прочно не осел в восьмом. Его тянули изо всех сил, чтобы он использовал свое право на образование — прикрепляли к нему сильнейших учеников, прорабатывали на собраниях, сто раз брали честное слово, отец дома о его спину измочалил не один поясной ремень, — не помогло. Тогда отец, отшвырнув ремень, сказал:　

— Умываю руки! Из балбеса человека сам бог не сделает!　

Отец… Тогда Фридрих вроде бы даже презирал его. Тогда он не понимал, что революция и гражданская война так напугали отца, что тот в последующие годы боялся всего и всех. Да и откуда было знать Фридриху, что отец, к сорока годам дослужившийся при царе до делопроизводителя, считал это своим жизненным потолком и больше смерти боялся крушения достигнутого благополучия? Отсюда и постоянная поспешность отца: объявили о подписке на заем — он старается подписаться одним из первых и лишь настолько, насколько предложено; отчисляют все по рублю на укрепление Осоавиахима — отец толком даже не знает, что за штука Осоавиахим, чем он отличается от МОПРа, куда он уже внес деньги, (да и рубль жалко), однако примерный патриот Иван Модестович Сазонов (хотя в душе и плачет) на людях улыбается и вроде бы даже с радостью выкладывает рублевую бумажку — самую мятую, засаленную многими руками и даже надорванную: в магазине такую продавец еще и вернет, а здесь примут!　

Дома отец любил философствовать:　

— Люди делятся на сильных, слабых и умных. Сильные мнут слабых, но! — тут он обязательно вздымал к потолку вытянутый палец. — Но — умный человек, если он даже слабый, никогда не пропадет в жизненной борьбе. Он не станет противиться течению, а поплывет в общем потоке, используя все, чтобы понадежнее добраться до берега и покрепче зацепиться за него.　

Следуя этому правилу, отец самолично и нарек сына Фридрихом. В честь Энгельса. Разве это не доказательство настоящей приверженности к большевизму?　

Вот и появился в русском городе Мценске новый гражданин республики Советов — Фридрих Иванович Сазонов. Ну, как это звучит?　

Возможно, из-за этого проклятого имени и невзлюбил школу: ребятня, она — дотошная, малейшую　фальшь за сто верст чует, и такими прозвищами увешала Фридриха, что не только в школу, а и на улицу глаз хоть не показывай…　

Сегодня на небе узенький серпик месяца, вроде бы от него и толку нет, а вот нырнул он за тучку — сразу темно стало. Но не на столько, чтобы перестать видеть решетку из колючей проволоки. Одна из ее колючек пикой своей нацелилась прямо на Полярную звезду…　

И еще отец часто изрекал, выпив стопочку:　

— Зря ищут перпетуум-мобиле, он давно изобретен. Деньги — они всю жизненную машину крутят, на них власть в мире держится. Кто их больше получает, тот выше и на лестнице жизни стоит, у того и ступенька глаже и прочнее.