Олег Савощик – Рассказы 37. Прогноз: замыкание (страница 12)
Во всех ярусах Куатауна у них были книжные полки, на которых стояли те самые книги, что когда-то их познакомили! Они спали на голом полу, ели из осколков посуды, месяц питались объедками, чтоб накопить на торшер и кресло. Лампочки вечно перегорали, но, когда из-под кремового абажура растекались по книгам свет и тепло, Влад чувствовал, что они – семья.
Получается, Маринка ушла? К кому, интересно, к Генриху?
В гостиной вырос овальный стол: виски, водка, коньяк. Генрих стоял возле повара-бота и требовал больше спиртного.
– Это тебе не поможет. Где жена? Что ты с ней сделал?
Генрих рыкнул сквозь зубы и выпил водки.
– Может, сначала узнаешь про Мишку? – жестко спросил, непривычно хлестко, и кинул Арсеньеву планшет со статьей.
«Мальчик-звезда» – прочел Влад заголовок.
«Иногда звезды падают с неба, чтобы исполнить желание… Сын белократа Арсеньева… прыжок с моста… голый труп, в котором едва опознали… видимо, вещи Михея Арсеньева сняла „придонная“ лимита…»
– Почему? – Мозг отказался представить оболтуса Мишку голым на «дне». – Спьяну? Несчастный случай?
– Видимо, осознанный шаг, первый в жизни – и такой глупый. – Генрих налил стакан до краев и протянул Арсеньеву. – У молодежи все проще, Влад. Легко расстаются с совестью. Потом легко обретают. Растущие организмы. Мишке сделали операцию, и он ужаснулся тому, что творил. Прости, я не уследил, ты был плох, а Мари умоляла…
– Где Марина? – Влад ухватил стакан, удивляясь тому, что не так уж и больно, словно выблевал корешки, что в нем догнивали фантомной слизью. – Вслед за Мишкой?
– Нет, просто ушла. В монастырь. Заметил, сколько здесь храмов? У женщин привитая совесть срабатывает по-другому.
– Ты мне сразу сказать не мог? – Влад шарахнул стаканом об пол, и услужливый «жук» попал под ногу, пытаясь собрать осколки.
– Владик, да успокойся. Ну хочешь, разбей еще. Сказал бы, а что с того? Процедура же по Уставу. Хочешь уцелеть в Белом городе – ложись в клинику на пересадку. Слушай, не дави ты «жуков», давай лучше выпьем, Влад! Первую за помин! Пусть упокоится душа Михаила и земля за пределами Куатауна примет его развеянный прах. Вот, молодец, теперь закуси. За спасение Марины вторую. Мы с тобой еще станем людьми с новой, очищенной совестью!
…Кому это нужно, доктор? Все гармонично, как никогда: бессовестные белократы управляют бессовестным Куатауном! Скажите мне, доктор Петров, были удачные операции? Так мало, с ума сойти! И куда вы их дели, совестливых? Или они как Михей? Вместо работы на общество – сразу на мост и в полет?..
– Владик, не отключайся. У Петрова теория в разработке. Бабам ведь легче совесть привить? Значит, надо примазаться…
– Пол поменять? – ухмыльнулся Влад. – Радикальный подход, уважаю.
– Вот урод ты, Арсеньев, а еще друг! Надо капсулки попить гормональные. В этом что-то есть, говорю тебе, определенно стоит попробовать!
Влад обдумал идею, кивнул.
– Слушай, а куда они все деваются? Ну, положительные, с пересадкой?
– Да никуда, – икнул Генрих. – Спиваются, как один. И на парах белой горячки катятся вниз из Белого города. Поэзия, зацени!
– Зачем тогда, Генрих, скажи?
– Уже сказал: по Уставу!
Это Арсеньев и сам понимал. Процедура по пересадке совести прописана в Белом Уставе. Все обязаны пройти через ад, все теряли семьи, детей, белократов вынуждали страдать, чтоб соответствовать, – и так далее. Только они не страдали. Генрих при первой попытке потерял жену и двух дочерей, которых успел развратить. И ничего, не сдох. А с неудачной прививки Влада угробил другую семью, потому что притерся к Маринке.
– Столько в нее вложил! Переделал, вылепил под себя, как Галатею какую. А Мишка – почти ведь сын, приходил, стервец, денег клянчил. Эх, золотые купола Белограда, всех отбираете, кто нам дорог!
Влад осушил бутылку одним протяжным глотком, не чувствуя спирта и сжигая горло. Все правильно: алкоголь – лучший способ уговорить неспокойную совесть. И заполнить саднящую пустоту от полного ее отсутствия.
– Ну ладно, ты че, старик! – забеспокоился Генрих. – Думаешь, все напрасно? Дурак! В Уставе четко прописано: Канцлеру положена совесть! Без нее и соваться бессмысленно. Мы в начале эксперимента, две ущербные обезьянки, добровольные участники опыта. А впереди – великая цель!
Когда пьянство перешло в отупение, изнеженный Генрих признал:
– А ты реально писателем был. Твои «Повести на обоях» – удивительный сборник, живой и острый. Так слышать музыку «дна»… Что уставился? Да, читал. Мне твои рассказы подбирали особо. Я к Маринке подкатил за набросками, а она ни в какую, стерва! Ну, я визитку «Залога» и сунул, чтоб не маялась дурью.
Арсеньев лежал на полу, среди обломков настырных «жуков», и ему казалось, что вся эта чушь – про кого-то другого, не про него. Чьи там повести читал пьяный Генрих? К кому он, скотина, опять подкатил?
– Знаешь, как я сражался, когда ты побывал в «Залоге»? Подкупал, шантажировал, клянчил! А твою совесть увели из-под носа. И обидно же, не прижилась, такой «материал» загубили!
Влад чуть приподнял голову и посмотрел на Генриха:
– Зачем тебе моя совесть?
– А я ценитель-гурман! И еще твой кузен по цеху. Что? Не тяну на поэта? Правильно, теперь не тяну. Романы можно лабать, а когда рифмы теряют силу, становятся плоскими и банальными, не пропущенными сквозь мясорубку сердца… Э, да что тебе объяснять! Кончился поэт Гена Ремезов, выблевал смысл всей долбаной жизни. А теперь появился шанс. Когда думаю об этом, руки дрожат. Будто в прошлом был наркоманом и опять поманили дозой. Слушай, ты даже не удивляешься! Тебе по фигу, угадал?
Генрих – иди ты, поэт Гена Ремезов! – вдруг от души потянулся, с хищной ленью, с кошачьим изгибом, неожиданном в богатом теле:
– Теперь тебе долго все будет по фигу. Гибель сына, уход жены. Даже мое предательство. Может, оно и к лучшему? Чтоб ты знал: совесть выдрать непросто, эта скотина зубастая, вгрызается – не отдерешь. Недочистили твою совесть, а я учуял, сберег, я ж как фанат-ботаник возился, проращивал, удобрял.
Влад осторожно сел на полу. Руки в осколках, залиты кровью. Пахнет кислым, как там, в больнице. Генрих мог не рассказывать дальше. Ничего ему не привили, наоборот, украли последнее, снова ввели раствор, и он выблевал «корешки». Теперь Генрих попьет гормоны, прорастит украденный «материал», чтоб прорваться на место Канцлера. Ценою его, Влада, семьи. Ценою Маринки, Мишки. Хоть какой-то тяги писать и жить…
И этот паскудник прав, Владу уже все равно. Настолько, что даже не страшно.
– Рад, что ты не обидчив, старик. Я ведь многое тебе дал, протащил за собой в Белый город. А с тебя нужна только подпись, что заем прошел добровольно. Так что давай без глупостей.
Влад по-прежнему не смотрел на него и думал, что не умеет – без глупостей.
– Кровью пойдет? – показал средний палец.
– Шутник! – захохотал Генрих Ремезов, Влад засмеялся в ответ и ударил его по горлу. Кулаком с зажатым осколком. Подписался за все алым росчерком.
Лишь когда на полу стало жарко и липко и гостиная сделалась алой, Влад перестал бить осколком и позвал уцелевших «жуков»:
– Убрать! – приказал он ботам, и те деловито засуетились, вгрызаясь в еще теплую плоть.
3
Главный дефицит Куатауна – это не совесть, нет. Это кислород. Чистый и сладкий, ублажающий мозг, такой густой, что можно есть ложкой, как сливки, взбитые в облако пены. Влад хотел одного: дышать! Двигать саднящими легкими, перерабатывая ценный газ, загоняя его, как мехами, в топку жаркого сердца, откуда кислород, точно лава, растекается по всему организму!
Тонкая струйка бьет в ноздри, те растопыриваются, как пятерня, чтобы схватить, оставить себе, Влад открывает рот, все щели и поры лица расширяются, лишь бы не упустить, впитать каждую молекулу газа. Мозг получает дозу и пробуждается ото сна.
Когда от мертвого Генриха остался закрученный кокон, Влад понял, что перестарался. Не в плане убийства, нет, удар по горлу – пустяк. Но прятать труп в собственном доме – вот настоящая тупость. Лучше бы скинул с моста, в полет до мусорной кучи по следам несчастного Мишки. Лимита растащила бы все улики, да и Генрих был пьян до откровений, версия – чистое золото: шел по мосту, свалился, «дно» избавило от страданий. А в Белограде следы не скрыть: «Пожарник» припаркован у виллы, индекс Генриха все еще излучает. Вскроют пол, допросят «жуков». Что теперь остается? Побег?
Но куда убежать из условного рая? В ад, из которого возносился?
От одной этой мысли сдавали нервы. Сражаться, стремиться, совесть продать! Лезть наверх, извиваясь, цепляясь, петлями хлестких побегов отнимая воздух и жизнь у других. Ради прыжка в никуда?
Загудели церковные колокола, отпевая все прошлые цели, а в ответ щемящему перезвону встало гладкой стеной равнодушие. Арсеньев прижался к стене, выскобленный изнутри, стерилизованный монстр. Как с патетикой говорили, высшей ступени очистки!
Что ему теперь Белоград? Без Маринки. Без Мишки. Без Ремезова.
Можно вернуться в клинику. Отнять у Петрова остатки «сырья», вскрыть махинации и привиться. А после в белой горячке скатиться обратно на «дно». Ну и зачем тянуть? Лучше уж сочинить детектив, который оценят в нижних слоях!
Влад ухватился за тему побега, как хватался за каждую мелочь, способную сдвинуть сюжет. По крайней мере, азарт он почувствовал! А значит, игра стоит усилий.