Олег Савощик – Рассказы 37. Прогноз: замыкание (страница 11)
– Мне больно, Маринка! Так больно… Ты ж одна была…
– Дурачок, – без злости прошептала жена. – Сделай, что Генриху нужно. Ремезов – из Белого города, советник по вопросам культуры! Он протащит наверх, а там…
Жена прижала палец к губам, но Арсеньев знал,
Влад почувствовал, что любит жену, пусть даже фантомной любовью.
И плевать ему на всякие складочки.
2
В Белом городе было тихо. Светло, так, что делалось больно глазам и хотелось закрыться очками. Но темные очки здесь давно запретили. Обитатели Белограда не скрывали глаз от народа, всё на виду: мысли, чувства. Слезы – это прекрасно, даже если они от ветра. Слуге народа положено плакать, скорбеть о судьбах, нести в сердце крест – и далее по Уставу.
Влад гулял и смахивал слезы платком. «Донная» светобоязнь была кстати: он стоял в очереди на прививку, от партии «Рупор Эпохи», но, пока операция не состоялась, поблажек никто не делал. Подписался радеть о народе – радей, лей слезы согласно регламенту.
Зато воздух наверху был чистейший. Весь смог нижних ярусов фильтровался и выбрасывался за пределы столицы. Влад три раза ходил смотреть: на закате, когда поднимался звон от многочисленных колоколов, за оболочку защитного купола вылетал отфильтрованный мусор, оттеняя алое солнце. Художники картины писали! Марина повесила такую в гостиной: «Очистные станции Белограда». Влад не любил импрессионистов, но тут признавал: искусство. К тому же картина приятно разбавила белизну аскетического жилища.
К вилле на Пятом ярусе Арсеньев привык не сразу. Поначалу пугался стерильности: белый пластик, голые стены, иллюминаторы окон. Все обтекаемое, без углов – не роскошный дом представителя власти, а космическая капсула с гермоотсеками. Поговаривали, что так и есть: в случае повреждения купола вилла трансформировалась в челнок, готовый к длительному перелету. Канцлер и весь Облакон катапультировались на орбиту планеты, спасая культурную базу и генофонд человечества.
Любимое время всех белократов. Закат. Прохлада и тишина.
В те часы, когда нижние ярусы глохли в грохоте развлечений, в реве дискотек, гомоне пабов и призывных мотивах борделей, когда весь Куатаун делался слеп от навязчивых миганий рекламы, Белоград любовался луной и медитировал под песни созвездий.
В гостиной его дожидался Генрих, вместо приветствия требуя выпить.
Влад заказал пиво, орешки и копченого осьминога. Повар-бот пять минут пожужжал и выдал готовый заказ.
– Транжира! – Генрих сунул в рот осьминога. – И подхалим. Но приятно.
– Для дорогого гостя! – дружески подмигнул Арсеньев, постучав пяткой в глянцевый пол. В ответ на приказ пол вздыбился, пошел волнами и пузырями, моделируя кресла и столик, на который сгрузили закуски.
– Хорошего повара откопал! – привычно позавидовал Генрих.
– Хочешь, тебе подарю? – привычно предложил Влад.
– Выправи сыну мозги, Арсеньев! Сил моих больше нет.
Влад поморщился. Мишка – Михей, как он себя называл, – давно стал позором семьи, типичный мажорчик с бедной фантазией. Единственным, кто с ним справлялся и к кому щенок прибегал, поджав хвост, был Генрих Петрович Ремезов.
– Нужно запретить изъятие совести у несовершеннолетних придурков! До двадцати пяти докрутить. Жестоко? Зато справедливо. Легкие деньги, Влад, от этого у них едет крыша. А от их недозрелой совести все равно никакого проку. Кстати, выпьем чего покрепче? Твоя очередь подошла.
Сердце испуганно дернулось. Генрих многозначительно хмыкнул:
– Повезло тебе с другом, Арсеньев, надавил, где надо, – и вот! Собирай отступные донору.
Влад заказал бутыль вискаря и нервно разлил по стаканам.
«Мишкина проблема тоже решится, – непрошено стукнуло в голову. – Совесть полагается всей семье!»
Генрих поднял стакан во здравие. Улыбнулся и подмигнул.
В смутной улыбке, как рябь под ветром, почудилось нетерпение, алчное, до сведенного рта, но в нервическом возбуждении Арсеньев списал все на зависть.
– Садитесь ужинать! – позвала Марина.
– А я руки не мыл, – рассмеялся Влад.
Жена на привычную шутку ответила привычной гримасой. Белократ из Облачного конгресса всегда имел чистые руки. И далее – по Уставу.
За последний месяц жить стало легче. Марина из скромной капсулы слепила подобие уютной квартирки и приучила домашних «жуков» не вдавливать мебель обратно в пол. Повесила занавески в цветочек. Повар-бот под ее руководством научился печь пироги и резать салат, как нравилось Владу.
– Опять задержался! – укорила жена. – Снова вскрыл коррупционные схемы? Нужно менять законы, Влад!
– Вот и Генрих меня агитирует. Но, с другой стороны, Маришка, совесть – единственный источник дохода у многих жителей «дна». Мы обязаны тщательно взвесить…
– Взвешивайте, торгаши! – вклинился в разговор Михей. – Пока вы крупинки пользы считаете, люди внизу убивают друг друга и проституцией занимаются. Мам, я не в обиду.
Марина вздохнула и отвернулась. Молча подала куриные грудки, запеченные в сметане с травами. Влад показал Мишке кулак:
– Михей, ты родился на «дне», где детей обычно хоронят в отходах. А мы с мамой… Ладно, молчу. Ты смотри, нотаций не терпит! Я сегодня знаете что придумал? Я дневную зарплату рассовал по пакетам и скинул с пяти мостов. Должно долететь до «дна», и сумма – как раз на «Муху».
– Круто! – заулыбался сын. – Вот это я понимаю: довести капиталы до населения!
Маринка смотрела на Влада с любовью, жаль, что в такой момент желудок скрутило мучительной резью. Опять повар-бот напутал, сунул вместо тимьяна отраву…
«Не ешьте! – хотел крикнуть Влад. – Марина, Мишка, не надо!»
Его вывернуло на глянцевый пол, кто-то забегал рядом, голос Генриха крикнул: «Сестра, опять!» – и мир закрутился спиралью. Кажется, он сплевывал кислым, лоб горел, тело плавилось. Кто положил его в пекло?! Он же не пирог с подгоревшей начинкой!
– Мясо обжарим с луком! – ласково подсказала Марина. – Мишка, смотри не сожги. Слетай, посмотри, как тесто…
Мишка кивнул и полетел…
– Старик, хорош умирать! – усталым голосом сказал Генрих где-то за оболочкой сна и будто проткнул реальность иголкой. Радужный пасторальный пузырь повисел, цепляясь за тонкое жало, а потом оглушительно лопнул. Пропала гостиная с занавесками, осталась палата больницы. Рядом сопел измученный Генрих, дежуривший вместо сиделки.
– Чем это я траванулся? – хрипло спросил Арсеньев, и Генрих аж подскочил от счастья. – А где Маринка? Где Мишка?
– Сестра, он очнулся! Нужен укол! – закричал Генрих Петрович, и в палату вбежала девица с инъектором наготове. – Да пошевеливайтесь, скорее!
– Погодите вы, где Марина? – Влад отмахнулся от медсестры, но та извернулась и ткнула в плечо длинной стеклянной трубкой, пиявка инъектора присосалась, откуда-то из глубин агрегата выдвинулась игла, и Арсеньев уснул, моментально, едва успев удивиться.
– Операция по пересадке – это всегда неожиданность, – пояснил грустный Генрих, держа его под руку. Они вместе гуляли по парку и ждали приказ о выписке. – Помнишь, как усаживал в такси старичка?
Старичок мелькал на границах памяти, Влад его отчетливо видел: назойливый, с портфелем под мышкой, и в руке что-то блеснуло. Влад устроил его на сиденье… а очнулся уже в палате.
– Он мне что-то вколол? Вот гад!
– Не гад, а доктор Петров. Это его метода: взять пациента на расслабоне, когда тот не ждет нападения. Ты возвращался с работы, к семье и вкусному ужину… Я ж тебя знаю, Арсеньев, с тобой иначе нельзя! Ты бы нервничал, напрягался. Зачем усложнять момент?
– Как операция? – спросил Влад, осторожно, не обостряя. Он уже знал ответ, но хотел услышать от Ремезова.
– Не удалась, ты правильно понял. Совесть не прижилась.
За что Арсеньев ценил друга Генриха – тот никогда не юлил. Значит, все было зря. И какой-то кретин в нижнем городе впустую отдал «сырье».
Генрих хлопнул его по спине:
– Хватит киснуть, попробуешь снова! Я вот иду на пятый виток…
Влад почувствовал, что устал. От света Белого города, от забот хлопотливого Генриха. Оттого, что Марина опять не пришла. Хотелось вернуться в палату и попросить укол.
Продать совесть он смог без проблем.
Заполучить это «бремя» обратно оказалось намного сложнее.
…Зачем этот круговорот? Если совесть не приживается, для кого же работают офисы «Страдательного залога»? Да, власть – синоним совести, но ведь в реальности Белоград – просто очередь из социопатов! Все Облачные партии – карусель, не вертикаль, а карусель власти! Все попытки заведомо неудачные, потому что тем, кто прорвался наверх, совесть уже не привьешь…
– Что мне делать с голограммами, Ремезов? Внести пометку в анамнез?
– Петров, давай без пометок. Бред у него интересный. Карусель власти! Я даже проникся, вон, посмотри – мурашки! Голограммы потом заберу, если брыкаться станет.
Дом был стерильно пуст. Просто белая капсула. И тишина, саднящая, мутная, в которой оживают кошмары.
– Марина! – позвал он негромко, будто боялся собственных слов. – Мишка! Эй, кто-нибудь!
В гостиную наползли все боты, все «жуки», что он надарил жене. Влад с испугом ходил по комнатам. Даже в безликой вилле всегда оставались следы семьи. В спальне Марина устроила нишу, где хранила ветхие книги, и «жукам» строго-настрого запрещалось прикасаться к библиотеке. Теперь ниша исчезла, всосалась в стены, а из книг – на полу только том Достоевского, «Бесы», закладка торчит на цитате.