Олег Савощик – Небо Гигахруща (страница 69)
Дверь была в том же положении, в каком мы ее и оставили. Рядом, подбоченившись, дежурил Шилов.
Я напрягся всем телом. Возвращаться пришлось налегке, Ералаш и комбез осели в тайнике Зои: попытайся мы пройти с добром Корпуса через КПП – обеспечили бы себе встречу с ближайшим чекистом. А вот наган удалось придержать, и сейчас он оттягивал карман моих штанов. Полный барабан, хватит на одного бессмертного старика.
– Здаров! – Шилов в приветствии поднял руку, будто только меня и ждал.
Во лбу у него чернела дыра с воспаленными краями. Пуля Вовчика должна была пробить его голову навылет, вытолкнуть студенистый мозг через лопнувший затылок. Отчего-то не пробила и не вытолкнула.
«Жители. Живем здесь…»
Им не дают умереть.
– Здравствуйте, – ответил я, оглядываясь. Вежливость не спасет меня, если из дверей посыпятся зараженные, но и навредить не сможет.
– Не передумал еще? – спросил Шилов. Из дыры ему на переносицу стекала струйка прозрачной слизи. – Квартирки свободные есть.
– Нет, спасибо.
Я обходил его по дуге, попутно стараясь уместить в поле зрения весь коридор.
– Эт зря! Шоркаешься где ни попадя, а ответы вот они, все здесь. Оставайся!
Ответы настоявшегося в самосборовой слизи разума.
– Спасибо, откажусь.
Свободной рукой – вторая сжимала пистолет в кармане – я придержал герму и легким пинком убрал подножку, которая не давала ей закрыться. Шилов проследил взглядом за моим запястьем.
– Добротные часики. Такие когда-то носил один мой знакомый. Давно…
Я посмотрел на него. Выговорил как можно четче:
– Гарин. Артем Гарин. Он жил на шестом.
Шилов дернулся, принялся поправлять на себе пиджак, который расползался на нитки.
– Загляденье… Хороший ты мужик. Хороший… Хороший…
– Что вы о нем знаете?
– Хм-м… хм…
Он склонил голову набок, и слизь из раны потекла гуще, закапала сначала ему на щеку, а затем и на пол. Старик не обратил внимания.
– Он спас девушку, вот что.
– Спас от кого?..
– Привел ее сюда, она родила, да… Мальчика.
– И что с ней стало? Где она сейчас?
Вопросы шли сами, я уже и забыл, что собирался свалить отсюда побыстрее.
Шилов со стоном взялся за голову, будто стараясь удержать две ее половинки вместе.
– Я ее спрятал, а как же. Ее искали, я тебе скажу, о-о-о, как ее искали! Но я умею прятать.
– Спрятал где?
– А-а-э-э… Запамятовал! Старый стал, башка что решето. У меня записано все. Пойдем, пойдем, я покажу!
Он сделал два шага и поманил меня за собой.
Я мог узнать о матери! Или даже найти ее, расспросить! Что с ней случилось, почему она меня оставила, почему… все так?
Моя рука почти отпустила герму, когда я вдруг вспомнил, какие на этом этаже квартиры изнутри. Холодом кольнуло под лопаткой. В прошлый раз мы едва не выпили слизь. Спасли часы, но все равно мне бы тогда не выбраться без Вовчика. Сейчас я пришел один. Шилову достаточно забалтывать меня до тех пор, пока мои мозги не превратятся в кисель.
Не знаю, кем он был при жизни – настоящей жизни, – но если в его словах присутствует хотя бы часть правды, он сумел спрятать человека. Кстати, от кого? От НИИ, ликвидаторов, скорее всего от ЧК. Если кто-то действительно способен на подобное, он не будет это никуда записывать. И уж тем более такие, как он, ничего не забывают.
Шилов вел меня в ловушку.
Я покачал головой и отступил за порог.
– Он про тебя знает, – резко сказал Шилов. На лбу у него надувались пузыри, слизь текла по подбородку.
– Кто «он»?
– Оставайся.
Я практически закрыл дверь, оставив лишь узкий просвет. В последний момент на ум пришла безумная мысль, как раз под стать этому месту: если последствия Самосбора могут так глубоко заглядывать в людей, то почему бы людям не заглянуть в ответ?
– Шилов! – позвал я через щель.
– Ау?!
– Что такое Самосбор?
Ответа не было долго, так долго, что я уже решил закрутить вентиль гермозатвора и уехать. Стоило так и сделать. Нельзя попадать в Самосбор, нельзя смотреть в него, нельзя слушать его голоса. Кто сказал, что можно постичь его и сохранить жизнь и разум?
Шилов все-таки ответил:
– Он больше, чем всё!
Я обдумал это с секунду и хлопнул дверью.
И на что я только рассчитывал?
***
Полина повисла на мне с самого порога. Я не почувствовал никакого другого веса, кроме веса ее халата, так она исхудала. Гладил ее по спине, насыщаясь знакомыми запахами прихожей – старого лака, пыльных антресолей и горькой махры, – а внутри понемногу слабели невидимые узлы. Я впервые по-настоящему осознал, как же на самом деле соскучился.
После объятий на воротнике моей рубашки осталось немного влаги, и больше я не увидел ни единой Полининой слезы.
Она усадила меня на кухне, поставила чайник, достала размораживаться биоконцентрат. Мы закурили. Она ничего не спрашивала. Поняла ведь, что я вернулся один, но смолчала. Глаза ее полнились материнской любовью, накопленной за время разлуки и бережно сохраненной, и вся эта любовь предназначалась мне.
Я дождался, пока она капнет себе на язык немного своей настойки, и сообщил:
– Димка жив.
Флакончик улетел куда-то под табуретку. Полина согнулась над столом и зарыдала. Сухо, беззвучно… жутко.
Это был его голос в трубке, без сомнений. И он почти убедил меня, что все, услышанное мной, – только его слова, а не начитанные с бумажки под дулом пистолета. Его задействовали в важном проекте, так он сказал. Настолько важном, что однажды затронет всех, сам Гигахрущ не останется прежним.
«Нет-нет, никаких опытов надо мной не ставят, бросай эти страшилки, – смеялся он. – Я теперь в безопасности. Просто поверь».
Просто. От рядового трудяги в липовые ликвидаторы и сразу – в сотрудники НИИ. Все у него «просто»…
Я напомнил ему про Полину. Он ответил, что на время это моя ответственность – позаботиться о ней. Что он рассчитывает на меня.
Я напомнил снова, строже. Он извинился, что не смог связаться раньше. Пообещал прислать письмо, утешить.
У меня в голове все смешалось. Я не знал, как реагировать. Наплевав на слезы матери и мои уговоры, он спустился в подвал, бросил нас наедине с неведением, отдал на растерзание тоске, заставил наизнанку выворачиваться… А теперь сидит в Институте и говорит загадками, тоном всезнающего старшего брата. Хотелось обматерить его, вывалить всю боль, пусть бы его погрызла тоже.
Но я лишь стоял и молчал, пока Дима в трубке уговаривал больше не искать с ним связи. Обещал, что вернется сам и все изменится, что заберет нас
Все его интонации были какими-то… не такими. Шипели, как раскаленное масло, готовое вот-вот вспыхнуть. Я слышал подобное прежде, и этот горячечный фанатизм мне не нравился, еще ни разу на моей памяти он не довел хоть кого-нибудь до добра.
Переубеждать же моего упрямца брата хоть в чем-то – заранее гиблое дело. Он всегда поступал по-своему.