Олег Савощик – Небо Гигахруща (страница 68)
До меня пытались докричаться, все они.
Я отступил еще на шаг и громко постучал зубами. Щелкун всем телом изогнулся в мою сторону, и мне показалось, что его оскал стал шире.
Рад, что повеселил тебя, тварь.
Я бросился бежать, он за мной. Я перепрыгивал тела, петлял в проходах между грядками и старался нигде не зацепиться за порванную пленку на полу. Он ввинчивался в воздух и сносил перегородки лбом.
Я врезался в стену, на которую указал Лазарев, вжался в нее спиной, глядя на несущийся ко мне частокол моляров и впервые наслаждаясь тяжестью часов. Важно было точно подгадать момент.
Щелкун влетел в меня со всего маха… и мы оба оказались снаружи. Закружились посреди ничего, потеряв ориентацию; понятия «низ» и «верх» перестали что-то значить с первой же секунды. Даже сбитый с толку, Щелкун не выпустил меня из лап. Держал одной за комбез, другой за предплечье, едва не стирая мою лучевую кость в порошок.
Лазарев говорил, что специальные генераторы позволяют протянуть в разреженном пространстве девять секунд, а значит, у нас и того меньше. Гораздо меньше, чем хватило бы на извинения перед всеми, к кому не вернулся, кого подвел. И уж точно недостаточно для принятия, что на этом все, что через два-три вдоха ты перестанешь существовать.
Больно ли распадаться на атомы?
Щелкун быстро восстановил устойчивое положение и ринулся обратно. Умирать, в отличие от меня, он явно не собирался.
Наверное, прими я свою участь по-настоящему, мы бы просто стукнулись о стену, и на этом все кончилось. Но бетон и на этот раз не стал для нас преградой, я лишь успел сгруппироваться и качнуться, чтобы проскочить в Гигахрущ первым. И в последний момент вспомнить, кого не планировал пускать за собой.
Меня принял мягкий пол теплицы. Хватка на моем предплечье медленно ослабевала. Задрав голову, я встретился с затуманенным взглядом Щелкуна.
Он застрял. Я видел опалины на месте, где должны быть его соски. Следующие сантиметров тридцать его тела скрывал бетон – такова примерная толщина внешних стен. А значит, все остальное – вероятно, часть пищеварительной системы, нижние отделы позвоночника, таз и ноги – все это растворилось среди ничего. И сердце – или что там у него? – продолжало выталкивать кровь из уцелевшей половины в пустоту.
В затухающих глазах мелькнул совсем уж человеческий страх, и я не выдержал, высвободил руку и отполз подальше.
Появилась Зоя и уткнула дуло своей винтовки ему в висок.
– Увернись от этого…
Голова Щелкуна лопнула и разлетелась на ошметки, его челюсти упали мне под ноги, в последний раз стукнувшись друг о друга.
– Это был твой план? – спросила Зоя, и от голоса ее пространство вокруг начинало разреживаться, как на улице.
– Да, – соврал я. – И я его придерживался.
Я видел, как она разрывается между желанием врезать мне и броситься на шею.
И она не стала выбирать что-то одно.
X
Мы стояли неподалеку от кабинета Пашина и держались за руки, словно школьники перед первым поцелуем. Нас могли увидеть, но нам было плевать. Зоины ладони лежали в моих, и я, стараясь не смотреть на обвивающие ее запястья посиневшие борозды от жгута, перебирал ее косточки, гладил фаланги пальцев, наслаждался теплом ее кожи. Как рука может быть такой твердой и одновременно нежной? Женщина контрастов…
Мы долго молчали, отводя взгляд, стесняясь собственных слез. Наши руки сплелись в единое целое, но на большее нас не хватало.
Мы прощались.
– Даже после?..
«После того, что случилось с Владом, Кортиком, Правым?.. – намеревался спросить я. – После всего, что мы видели и пережили?»
Но имен оказалось слишком много для одного горла. Слова встали поперек.
– Всегда. – Зоя кивнула, и с ее подбородка капнуло. И резко, без всяких переходов, добавила: – Он хотел ребенка. Чтобы мы остепенились, бросили рисковать по экспедициям. Это была наша первая ссора… она и стала последней. Я не смогла. Материнство, здоровая ячейка общества – все это не мое. Мой путь всегда будет лежать где-то среди неизведанных коридоров, природу не изме…
Я все-таки наклонился и, оборвав на полуслове, поцеловал ее в соленую щеку. Ее лицо не могли испортить никакие синяки, это было все еще самое красивое лицо под лампами Хруща. Зоя приняла решение, и мне не хотелось заставлять ее оправдываться.
Я же принял свое.
– Тебе обязательно уходить сейчас?
– Нужно побыстрее восстановить то, что еще можно восстановить. И разобраться со всем, что наговорил Рудаков о ЧК.
Агроном выжил, как и вся его команда. Щелкун не успел до них добраться, а люди Кирзача перебили только охрану. Ферма, скорее всего, продолжит свою работу, но после заявления Рудакова у пророщенного там будущего появился привкус канцелярских чернил.
– Да, но прямо сейчас?
Зоя слабо улыбнулась.
– Если затянем, будет только сложнее, ты же знаешь.
Она была права. Такие разные жизни, такие далекие судьбы, а попробуй раздели, не наделав новых шрамов. Промедление – худшая анестезия.
– Когда-нибудь… – выдавила Зоя.
Мы оба понимали, что это ложь.
– Когда-нибудь, – эхом откликнулся я.
И она ушла. По ее напряженной, прямой, как кол, спине я догадался, чего ей стоит не оборачиваться. Стоял и смотрел, как она забирает с собой часть той жизни, в которую я почти поверил.
Когда Лазарев вышел от Пашина и вместе мы спустились к телефону, я уже ни на что не надеялся и ничего не ждал. Внутри медленно расползался черный, ядреный холод. Я привалился к стене, отрешенно наблюдая за тем, как ученый вновь пробивается через заслоны телефонисток.
Чем он теперь займется? Вернется в Институт, найдет себе новую теорию, напишет парочку научных работ… Или вместе с Сибиряком и Зоей осядет на ферме, забросит к чертям серый бетон и сосредоточится на зеленом и живом. Проскакивали у него такие мысли. Или будет пить, пока не разучится помнить и писать.
Последнее более вероятно.
Я попросил его лишь об одном: не упоминать о моих способностях. Думал, он заново начнет возмущаться и обвинять меня в «преступлениях против науки», но Лазарев на удивление легко согласился. «Это только ваше открытие», – сказал он.
Вынырнул из тьмы я, только когда Лазарев принялся под диктовку выцарапывать на бумажке номер телефона.
– Спасибо, Мариночка, в долгу не останусь, будь уверена. Да-да, нашел. Интереснее некуда!
Он выслушал ответ, млея и обнимая трубку, затем буркнул что-то нечленораздельно приторное и нажал на рычаг. Глянул на меня большими глазами.
– У нас есть контакт в НИИ Слизи. Прямой контакт! Понимаете, что это значит?
– Чего же вы ждете?
Лазарев мелко закивал и поднес к глазам бумажку с номером. С каждым поворотом пластикового диска, с каждой набранной цифрой меня бросало то из холода в жар, от которого хотелось сорвать с себя одежду вместе с кожей, то опять в холод, злой до ломоты в костях.
Я не слышал гудки, но воображал их у себя в голове: первый… второй… третий… Слишком долго!
Лазарев поприветствовал невидимого собеседника. Лазарев назвал свое имя. Лазарев попросил к телефону какого-то доктора, чью фамилию я не запомнил… И снова ожидание, снова тысяча ледяных иголок в моем теле.
Когда Лазарев наконец-то заговорил, речь его сделалась рваной и дерганой. На том конце провода его постоянно перебивали.
– Да-да, спасибо, что уделили… Мы с вами в каком-то роде коллеги. Позвольте представиться, Лазарев… Э-э-э, верно, Дмитрий Гарин… Понимаете ли, рядом со мной стоит его брат, замечательный молодой человек. Он очень беспокоится… Понял.
Он оторвал трубку от уха и протянул мне.
– Это вас.
Трубка обожгла мою влажную от холодного пота ладонь. Полагаясь в этом деле на Лазарева, я не знал, что говорить, как правильно представиться, как убедить отвечать на мои вопросы. Горячий пластик прикоснулся к остывшему уху, горячий язык прошелся по онемевшим губам.
В трубке услышали мое неровное дыхание, и тишина отступила:
– Да не тушуйся ты, Серег. Я это. Я.
***
Коридор, как и всегда, выглядел отмытым до блеска. И ни одного признака слизи. Как она так прячется? А может, стоит оказаться поближе, и она тут же лезет в мозги,
Лазарев довел меня сюда, но сам заходить не стал. Он еще до конца не решил, куда двинется дальше, сказал только, что для начала подыщет килоблок… поспокойнее. Я не спорил.
Расстались мы по-дружески, хотя меня не покидало ощущение, что ученому до сих пор передо мной немного стыдно.
Я добрался до блока со знакомыми цветными человечками на стенах, надеясь, что никто из «жильцов» не закрыл за нами герму, ведущую к лифту ликвидаторов. Отпереть ее отсюда без специального инструмента не вышло бы.