Олег Савощик – Небо Гигахруща (страница 48)
Я устроился около плиты и полез в карман за папиросой. Зоя придвинулась и протянула мне свои:
– На, попробуй нормальные.
Когда она чуть наклонилась, лямка соскользнула с ее плеча, и без того широкий вырез майки совсем со мной разоткровенничался. Я буркнул что-то смущенно-благодарственное, принимая папиросу. Перехватив мой взгляд, Зоя поправила лямку и приглушила свет, но перед этим я успел заметить, как порозовела ее шея.
– Почему… вот это вот все? – спросил я, чтобы хоть немного сбавить неловкость. Остатки сна смыло с меня, как струей из душа. – Неужели ради талонов?
– А что еще? Торчать на фабрике от звонка до звонка, слушать аккордеон по радио? Мужика найти работящего, лишь бы пил поменьше да руки не поднимал? Родить да подать? Это все не я.
Дым ударил по горлу, я едва не закашлялся, как школьник, впервые закуривший в туалете. Покрутил папиросу в пальцах, разглядывая получше. Надо же, «Герцеговина»! Барыги за одну такую просят целую пачку обычного курева. Широко живут в экспедициях.
– Ну а ты? – Зоя испытующе посмотрела на меня. – Кто ты?
Я не стал выдумывать.
– Я шлифовщик высшего разряда. И передовик производства, поэтому получаю три тюбика биоконцентрата в день вместо двух и на две пачки папирос в квартал больше, чем остальные. Циклов через десять-пятнадцать меня представят к герою труда, и по праздникам я смогу баловать себя бурым. Я живу в коммуналке, и если найду себе жену, мы сможем претендовать на отдельную квартиру. К рождению первенца Партия подарит нам радио, а если повезет, то и телевизор… Еще пару кварталов назад я считал, что нет ничего скучнее. А сейчас отдал бы все, чтобы вернуть ту жизнь. Но вернуть ничего нельзя…
– Ведь мертвые не воскресают, – закончила Зоя. Мы говорили на одном языке.
Она потянулась, сведя руки в замок над головой. Край ее майки слегка приподнялся, на миг обнажив кривой рубец на животе.
У Вовчика тоже хватало шрамов – жутких, уродливых шрамов, – но и без них, скажем прямо, вряд ли кто-то взялся бы назвать его красавцем. Они стали частью его сущности, как и железка вместо руки, как и намертво вросшая в кожу тельняшка.
Но боль, осквернившая Зою своей отметкой, казалась чудовищной несправедливостью и покушением на гармонию человеческого тела. Трещиной на тонком фарфоре, сколом на обручальном кольце.
Да и в целом эта женщина была сборником контрастов: плавности и остроты черт, мужества и женственности, металла и воды. Не знаю, может, это вонючая лампа в тот момент так подсвечивала ее лицо, но Зоя казалась слишком красивой для этой квартиры, этих этажей… для Гигахруща.
Мне вдруг захотелось сказать ей об этом, сказать правильно, чтобы она меня поняла. Чтобы не подумала, будто на меня так подействовал вырез ее майки. Наверное, когда-то у нас было больше слов, чтобы описывать мир, про который сейчас все забыли. Верных, искренних слов. Наверное, когда-то рождались поэты, способные их подобрать.
Поэтов нынешних я не любил и не понимал.
Вот и все, что запомнилось со школьной скамьи.
Вместо поэзии в груди закипало нечто другое, горькое и темное.
– Иногда мне кажется, что я и сам умер, – зачем-то ляпнул я, прекрасно понимая, что все порчу. – Забрался в подвал и уже не выбрался.
Странным образом мне стало легче. Гораздо.
– И это нормально, если от этого чувства хочется сбежать… – осторожно продолжил я.
– Я не бегу, – оборвала меня Зоя резковато.
«Почему же ты тогда не спишь?» – этот вопрос я оставил при себе.
– И ты
Мы выкурили по второй. Молча. Когда показываете друг другу свои шрамы, пусть и мельком, вопрос о выборе слов отпадает сам по себе. Они попросту не нужны.
– Как же смердит эта лампа, – сказала Зоя, спрыгивая со стола. – До подъема три часа, пойдем досыпать.
IV
Идти было не слишком тяжело. Наша экспедиция вышла на шестьсот пятидесятом, а попасть в блок Пилюлькина планировалось через трехсотый, и мы по большей части спускались.
Все ожидали, что Лазарев будет нас тормозить, но ученый шагал на удивление бодро. Научный азарт подзаряжал его подобно высоковольтной линии.
Тот самый зубной стук мы услышали снова, когда до нужного нам блока оставалось полдня пути.
Существо появилось в дверном проеме позади нас и не спешило нападать. И хотя фигура его имела две руки, две ноги, голову и вертикальное положение тела, человекоподобным я бы его не назвал. Все оно было каким-то выпуклым, непропорциональным, будто ростовая кукла, наспех набитая комами слежавшейся ваты.
Мы успели продвинуться достаточно далеко по коридору, и на таком расстоянии в неровном свете фонариков не удавалось рассмотреть существо подробнее. Лишь то, что оно парит сантиметрах в десяти над полом.
– Коротышка, поиграй со мной, Коротышка! – Голос молодой и звонкий, не тронутый куревом и вредными испарениями производства, долетел нам уже в спины. Стоять столбом и ждать, что тварь выкинет дальше, никто не собирался.
– Три пролета, – бросила Зоя на ходу, когда мы забежали на лестницу. – И налево, в соседний блок.
– Смотри, какие я у батьки карты спер, Коротышка! Ну давай хоть в дурачка!
На этот раз с гермой нам повезло больше – рычаг щелкнул, опустившись до упора.
Еще одна короткая перебежка через этаж и возглас Вовчика:
– Вот зараза!
Существо и не пыталось выбить герму. Оно просто открыло ее, провернуло рычаг со своей стороны.
Никто не ставит замков на межблочные двери, равно как никто не ждет, что тварь Самосбора научится пользоваться гермозатвором.
Оно плыло неспешно, вперед лохматой головой, сложив руки по швам, выписывало в воздухе широкие спирали.
Левый первым нажал на спуск, но ни одна пуля не нашла цель. Зоя не дала Правому поддержать брата:
– Отставить контакт!
Влад пропустил команду мимо ушей, засеменил существу навстречу, держа топор на вытянутой руке.
– Отставить, кому сказала!
– Ну все, хана чудилке летающей, – усмехнулся Сибиряк.
Мне не хотелось видеть Влада в действии, но и отвести взгляд я не мог.
– Я быстро, – бросил он через плечо, и это первое, что я от него услышал.
И последнее.
Они встретились около лифтов, а дальше я успел лишь раз моргнуть. Медлительное существо, казавшееся легче пыли, обернулось выпущенным снарядом. Схватило Влада прежде, чем тот сделал хотя бы взмах, и исчезло вместе с ним в раскрытой шахте. Звякнул о площадку топор.
– Бежим! – рявкнула Зоя, и, я готов был поклясться, мы так еще никогда не бегали.
И снова: коридоры, лестницы, лифты – нутро Гигахруща везде одинаково. Тесные шахты, где не протиснешься, не сняв вещмешок, переплетения кабелей, обломки труб – одинаково. Слизь – настоящая язва этого нутра – на полу, на стенах, потолке. Перепрыгнуть тут, увернуться от летящих капель там – одинаково.
На бегу все это сливалось в единый калейдоскоп из ломаной геометрии и тошнотворных цветов.
Дух решились перевести лишь на этаже, который мог бы стать школьным. Помещение, где мы спрятались, скорее всего задумывалось неведомым архитектором этого места как спортзал. Но ни канатов, ни колец, ни «козла» мы не увидели – пустота усугубляла ощущение незащищенности. Тяжелая герма отказалась сдвигаться, так и осталась настежь. Впрочем, минуй тварь порог по нашим следам, ее тотчас залили бы огнем из полдюжины стволов.
Кортика трясло. В свете фонариков его большие уши казались особенно красными.
– Коротышка – это ж я! Это он ко мне так… Как он, сука…
– Что ты несешь? Эй! – Сибиряк потрепал его по плечу. – Что ты там себе навыдумывал?